Мы обе с ней молчим, друг на друга не глядя, как две рассорившиеся старые подруги, когда совсем немного надо, чтоб они снова заговорили друг с другом. Одного первого слова, например, или общей для обеих темы.
А над всеми другими голосами в шатре громче всех возвышается голос Даримы. Она то на рабынь-помощниц покрикивает, то на особо расшалившихся малышей. Ну, вот, одному из мальчиков хорошую такую затрещину отвесила. Тот так и сел, где стоял. Расхныкался. Уж лучше б смеялся. Чего там? Дети просто играют, а она... Уж если и самых маленьких по углам разгонять, что ж тогда будет?
Дарима у очага хозяйничает, сама, своей хозяйской рукой наливает тесто на глиняную сковороду, остальное уже рабыни доделывают: кто тяжеленную сковороду на раскалённых углях туда-сюда поворачивает, кто лопаткой деревянной подрумяненные хлебцы на другой бок перебрасывает. Ямира на грязной работе, она ветки помельче ломает и в очаг подкладывает. Осторожно, сбоку, чтоб перегорать успевали без лишнего дыма. Но и этим Дарима недовольна, ругается на старую рабыню, что та пепел и мусор на тесто роняет. Кулаком замахивается всердцах, еле-еле сдерживается.
Негожее это дело: ругаться у очага. Создателя срамить и дар Его, живой огонь. Да и хлеб печь во время ссоры – муку только зря переведёшь. Ни радости, ни вкуса от такой еды.
- Вишь, как Дарима сегодня ярится,- шепчет Хамала, замечая мой интерес.
- И чего это она? Не в духе? Или случилось чего?
- Случилось...- Хамала подаётся ко мне ещё ближе, снова шепчет:- Это она за мальчишек за своих волнуется, не иначе. Эти-то, оба её... горошины из стручка...- Посмеивается. Она частенько меж своими так называла близнецов Даримы, и вправду почти неотличимых друг от друга.- Выросли её мальчики. На совете их на охоту с ночёвкой послать должны, вот она и того... рычит на всех весь вечер... и не подходи.
Я слышала, как она Ямале говорила, что сон плохой видела, тревожится теперь...
Зимнее испытание с летним не сравнить, это точно. Тут и снег, и холод, и ночи длинные. Я хоть и не мужчина, но и сама понимаю, каково это, ночёвка на равнине. И без добытого зверя не смей вернуться!
А с другой стороны посмотреть. Как ещё докажешь, что мальчик вырос в мужчину? Что он достоин носить копьё? Что он имеет право голоса на совете племени и может создать свою семью?
С мужчины всегда спрос большой, ему жену и детей кормить и оберегать. Что тут скажешь?
Следом за Хамалой защитное движение повторяю, чтоб плохие мысли не воплотились, шепчу чуть слышно:
- Убереги, Создатель...- а вслух добавляю ещё:- Всё обойдётся. Они же вместе будут, неразлучные, как и всегда. Вместе. Илиас и Ариас... Две горошины.
Хамала в ответ на мои слова смеётся чуть громче. Сухой горячей ладонью накрывает мои руки, сложенные на коленях, произносит, вставая:
- Ты пока не ходи никуда, сейчас я... пойду попробую нам лепёшек раздобыть. Пока горячие, они вкусные должны быть.
Головой качаю, ловлю старуху за руку. Не надо. Дарима такая сердитая, зачем её лишний раз раздражать?
- Зря я, что ли, сама муку на них тёрла? Угостят, никуда не денутся.
Хамала уходит, и я снова смотрю на женщин у очага, но вижу только Дариму, её серьёзное лицо и нахмуренные брови. Слышу её резкий голос, когда она отдаёт команды.
Даже после всего, что было между нами в последнее время, у меня нет к ней обиды. Всё уже в прошлом. Детей у меня нет, но я её хорошо понимаю.
Плохие сны, нехорошие предчувствия, тревожные мысли – всё это мне известно. Сама я здесь, но душой и мыслями – с Арсом на совете племени. И я не могу ему ничем помочь. Ничем и никак. И никто, наверное, не может.
Поэтому я не буду дожидаться Хамалу с горячим хлебом, я вернусь в свой шатёр и в тишине и в одиночестве дождусь Арса. А может, он уже и вернулся? Кто знает? Он же чужак, его могли отпустить и раньше.
Пробираюсь мимо Миланы, когда её маленькая девочка снова начинает плакать. Крик надрывный, резкий и неожиданный. Признаться, я и сама всем телом дёрнулась, думала, что наступила на кого-нибудь в полумраке.
- Да заткни ты её как-нибудь! Сколько можно?
На Милану ругаются, кто-то даже всердцах подушку швыряет, но малышка всё никак не уймётся.
- Ей приснилось что-то страшное, не иначе.- Встречаю беспомощный, полный отчаяния взгляд матери.- Вон, как раскричалась сразу. Можно я её возьму?