Сегодня с самого утра он засел шить уздечку для лошади. Отыскал среди вещей отца полоски кожи, шило, крепкие нитки – всё, что есть в любой семье для ремонта обуви.
Сначала я смеялась. Конечно! Как можно шить что-то, когда нет под рукой снятых мерок? Да и поймай её, эту лошадь проклятую, чтоб снять их, эти мерки. Сначала смеялась, потом начала уговаривать и просить. Чуть не плакала – всё без толку. Меня Арс не слышит.
Нет, он не отмахивается, не прогоняет меня прочь, не ругается. Любой другой уже б кулаком себе помог, но Арс – ни-ни. Улыбается только и молчит.
Я уж и объяснять ему пыталась, просто и спокойно, без слёз, что он и мою жизнь в руках своих держит. Случится с ним что не то на охоте, припозднится или поранится, не вернётся до темна – и меня убьют. Тот же Ханкус с превеликой радостью разделается. Арс внимательно меня выслушал, успокоил простыми словами:
- Ты не бойся. Ничего со мной не случится. Я и сам знаю.
Он-то знает и понимает всё сам, но мне не становится легче. Мне и тревожно, и неспокойно на сердце. Сама не знаю, почему. Не нравится мне вся его затея с живой лошадью, наверно, в этом всё дело. И ведь придётся смириться, никуда не денешься, придётся – и всё.
Подхожу к посёлку, и где-то там, за дальними шатрами других семей исходятся лаем собаки. Шум такой, точно они туда все сбежались.
Чего бы это вдруг? Может, случилось чего?
Хорошо бы сходить посмотреть. Другие так не расскажут, как если сама, своими глазами. Но ведро с водой на улице не бросишь, так и так домой идти.
У самого своего шатра задерживаюсь, снег сбить с плаща и с сапожек, не тащить же в тепло всю эту сырость. Замечаю, как меж сугробами в мою сторону крепкой стайкой мужчины наши пробираются. Узнаю издали среди них и Аширу, и Манвара с обоими сыновьями. Сайлас – наш новый вожак – тоже с ними, и другие ещё и ещё. Все говорят о чём-то меж собой громко, как будто даже спорят, руками размахивают, торопятся.
Точно, случилось что-то у них. Сердце моё не зря тревожилось. Ну, может, ни меня, ни Арса эти заботы не коснутся. Убереги, Создатель.
Защитным движением перед лицом, перед глазами повожу рукой и в шатёр свой скорее за тяжёлый полог.
А здесь хорошо, здесь всё по-старому. Тёплый воздух и полумрак родной. Как уходила, Арса за работой одного оставила, так он и сидит до сих пор, возится с шитьём.
После солнца и нестерпимой белизны снега глаза привыкают с трудом. Почти на ощупь нахожу привычное место для ведра с водой. Начинаю ремешки на сапогах раздёргивать, а сама на Арса кошусь. Он ни моего ухода, ни моего возвращения, кажется, и не заметил вовсе. И почему он такой, ума не приложу. Всё что-то своё ему нужнее.
- Дров давно подбрасывал?- Мой вопрос упрёком звучит, громко и неожиданно.
- Так сварилась уже каша твоя. Чего дрова переводить?- Арс улыбается.- Есть когда будем? Где ты пропадаешь?
Вот как, значит! Обычно я его дождаться не могу, а тут... Мы с ним как будто местами поменялись. Теперь ему меня домой к очагу уговорами заманивать. То-то же.
Не успеваю ничего ему ответить, слышу, как снаружи снег громко хрупает под множеством ног, и тут же в наш маленький шатёр вваливаются все те, кого я только что на улице видела.
Кто-то в тесноте толкает меня в спину. Не могу удержаться и падаю на колени.
Что происходит? Чего они снова от нас хотят?
Арс на ноги поднимается, в руках у него нож и шило. Я не вижу на лице своего мужчины ни страха, ни волнения, он спокоен, удивлён только немного.
- Твои сородичи... за тобой, верно... по твоим следам,- слышу высоко над собой резкий отрывистый голос Аширы. Никто ничего не объясняет, но я понимаю одно: снова пришли за Арсом. Снова его хотят у меня отобрать.
- Нет!- кричу, но вместо крика хрип в пересохшем горле царапается и застревает. Пытаюсь подняться, толкаюсь, но тяжёлые ладони ложатся мне на плечо и на голову. Не вижу, кто это, но догадываюсь безошибочно: Ашира. Вес его рук и его прикосновения мне ни с чьими не спутать, слишком хорошо я их знаю и помню.
- Отпусти её. Пусть она уйдёт,- приказывает Арс тихим голосом, в котором звучит скрытая угроза. На незваных гостей он смотрит исподлобья, чуть опустив голову. Все понимают, что сам он добровольно никуда не пойдёт. И шага не сделает. И значит, снова будет кровавая стычка. И мне здесь, точно, делать нечего.