Не замечаю и сама, как снова начинаю плакать. От слёз глаза болят и переносицу ломит, но я только смаргиваю часто и дышу через разжатые зубы.
Алана поддерживает меня под локоть, шепчет:
- Ну, ты чего, ласточка моя? Не надо так убиваться...- Тёплой мягкой ладонью оглаживает мне лицо, стирает жгучие слёзы.- Посмотри, вон, на себя... Средь нас ты самая молодая, самая видная... они за тебя ещё драться будут. Погоди, вот увидишь, тебе самый лучший из них достанется. Вожак этот...
Я на её слова всем телом крупно вздрагиваю, а Алана улыбается с пониманием, а у самой улыбка-то совсем невесёлая и в тёмных глазах - боль неприкрытая.
- Нам, бабам, всё одно... лишь бы бил поменьше. А так... что там работать, что тут, без разницы,- это говорит ещё одна из женщин, уже немолодая и безразличная ко всему рабыня с непривычным именем Ялла.
Когда-то её захватили ещё молодой в соседнем племени, и она всю жизнь прожила в семье Манвара. В женском шатре у Аширы она никогда не появлялась, и знаю я её очень плохо. Лишь раза два мы вместе готовили дрова и шли за водой на одно место. И чего там? Парой слов меж собой не перекинулись.
- А ты, чтоб не били, делай всё, что захотят,- советует Алана, убирая мне волосы под капюшон. У самой руки связаны в запястьях, ей неудобно, а прикосновения всё равно ласковые, почти как у матери.- Не плачь, мужчины не любят слёзы... злиться будет сильнее, и всё. И вырываться не надо, не пробуй... быстрее отпустят. Твой-то хорошенький тебя уж научил кой-чему?- спрашивает неожиданно с лукавым прищуром, а я настораживаюсь невольно, не сразу понимаю, что Алана про Арса говорит.
- Да чего там?- ворчливым голосом вставляет Ялла, она слышит слова Аланы лучше всех, потому что стоит к нам совсем близко, плечом моего плеча касаясь.- Что зубы, что рёбра всё одно пересчитают... чтоб боялись лишний раз и о побеге помыслить не смели.
А что? Я аж подбородок вздёргиваю. Побег - это мысль! Если мы не уйдём очень далеко от нашего посёлка, если ночи дождаться - и сбежать? Вернуться обратно по нашим же следам? Это ж можно попробовать!
Отчаяние готово смениться хоть и маленькой, но надеждой. Я даже по сторонам смотрю смелее. Места хочу запомнить получше и наш путь. Но глазами на лица дикарей натыкаюсь, раскрашенные, чужие и равнодушные, смотрю на лошадей, так же равнодушно жующих сухую траву из-под снега. Понимаю и сама: у них же лошади. Куда я сбегу? Мне не убежать, как ни старайся. На лошадях меня враз догонят. Догонят и тогда уж точно убьют.
А может, так оно и лучше будет? Умереть - и всё! Чем терпеть вот такого вот, дикого и страшного. Его руки на своём теле. Ребёнка от него вынашивать и растить.
Снова вздрагиваю всем телом, аж плечами передёргиваю.
- Ты чего это, замёрзла?- Морщится Ялла. Нижняя губа у неё от вечного безразличия, как у старой собаки, чуть опущена, но зато глаза замечают гораздо больше, чем глаза других:- Ничего, подожди, вот, немного, когда мести начнёт. Вот тогда, точно, зубами лязгать будешь, не согреешься.
Своим вялым безвольным подбородком рабыня указывает далеко вперёд, к подёрнутым дымкой горам. А они заметно помутнели, отодвинулись как будто ещё дальше и посинели сильнее.
- Метель будет, не иначе. К ночи будет...- слова эти тяжким вздохом по женщинам прокатились.
В метель ночью да на равнине - лучше сразу ножом по горлу, чем терпеть весь этот ужас.
- Ох, что будет-то ещё?- вздыхает Алана.- Что с нами, девочки, будет?
Как курочки-куропатки, мы жмёмся всё теснее друг к другу, шепчемся встревоженно, и чужаки, видать, тоже понимают что-то, снимаются неожиданно с протяжным вскриком по одному приказу.
Сами торопятся, подгоняют лошадей, на нас ругаются, шпыняют древками копий и хлыстами.
По глубокому снегу, затвердевшему крепкой коркой, наметённому сугробами, особо-то не поторопишься. Лошади и людские ноги молотят снег в кашу. Мне, последней, идти особенно тяжело. Да и не хочу я торопиться. Чем дальше от родного селения, тем хуже. Если самой мне не сбежать, быть может, Арс пойдёт мне на выручку. Так сказала и Хамала: "...он вернётся и искать пойдёт..."
А если не пойдёт? Если общему решению племени подчинится?
Это Сайлас трус убедил остальных, и ещё Халвин, калека одноглазая. Он-то с самого начала пел, что отдать нас и скотину будет лучше для всех. Он дочку родную врагу отдал! Отдал добровольно! А ещё отец! Мужчина! Воин! Как остальным женщинам в семье в глаза смотреть после такого? Не понимаю! Хоть я и женщина слабая, но я не понимаю. И не пойму никогда.