Даже на ноги не успеваю подняться – этот же чужак подскакивает, хватает за верёвку на руках и тащит меня за собой чуть ли не волоком.
Куда?! О, Создатель! Чего ему надо от меня?
Чужак затаскивает свою добычу в ближайшую из палаток, швыряет на застеленный шкурами пол. Свет сюда от костра попадает небольшой пляшущей полосой через отброшенный край входного полога.
Я тут же отползаю в дальний самый тёмный угол, уворачиваюсь от протянутых рук, но дикарь ловит меня за сбившийся капюшон, притягивает к себе, разворачивая лицом.
В темноте он такой же, как и все другие мужчины: сильный, грубый, напористый. Вот только пахнет иначе: диким незнакомым зверем, хищным, опасным и жадным. И просить его бесполезно, он не знает моего языка, а я – не понимаю его.
Он валит меня на спину, на ощупь ловит руки и резким рывком вздёргивает их за голову. Другая рука, свободная, спускается от лица и от горла, находит ворот платья и таким же резким движением рвёт его до самого низа.
Пытаюсь укусить его за лицо, но промахиваюсь, извиваюсь, пинаюсь обеими ногами, а в голове, как издёвка, звучат слова Аланы: «Делай всё, что хотят... и вырываться не пробуй... не надо сопротивляться... это не поможет...»
Кричать не могу, в пересохшем горле только хрип от дыхания, но если б кричала, он бы меня, точно, бить начал снова, а так – свободной рукой лишь открытое тело обшаривает торопливо и ищет губами распахнутые губы.
В прошлый раз от мужчины-насильника меня спас Арс, остановивший Ханкуса, сейчас я могу надеяться на свои лишь собственные силы. И я не буду покорно терпеть, не буду послушной.
Мне удаётся укусить чужака за щеку, колючую от щетины, и сильно так, аж вкус крови, острый и тёплый, ощутила – и получила в ответ удар кулаком в лицо.
Это не пощёчина, от такого удара сразу зазвенело в голове, и тело сделалось непослушным, мягким и даже как будто чужим.
Дикарю только это и нужно. Всей тяжестью своего крупного сильного тела он придавливает меня к полу, раздвигает пошире открытые колени. Его рычащее, хриплое дыхание своим жаром обжигает лицо.
Он торопится и всё равно не успевает. Ещё один чужак, ворвавшийся в палатку, пинком сбрасывает его с меня. Они кричат друг на друга, начинают драться, а я ползком выбираюсь на улицу.
Не знаю, что там у них такое происходит, я одного лишь хочу: убраться подальше. Разорванное платье зажимаю обеими руками, запахиваюсь полами плаща, но успеваю сделать всего несколько шагов – Кшат, молодой вожак чужаков, догоняет меня, хватает в охапку. Вижу его лицо очень близко и неожиданно понимаю: это был он. Он вмешался! Он считает меня своей добычей и ни с кем делиться не намерен.
Наверно, такое внимание с его стороны польстило бы мне в любой другой момент, но сейчас я бы лучше к другим женщинам вернулась, под их хоть и слабую, но защиту.
- Пусти!- кричу. Пытаюсь вырваться, толкаюсь чужаку в грудь. А Кшат вдруг шепчет что-то в ответ, тихо и почти ласково. Успокоить пытается.
Другие мужчины снуют вокруг нас: кто-то укрывает попонами лошадей, ещё двое приносят из оврага дрова для костра, даже тот, неудавшийся насильник, выползает из палатки, на ходу вытирая кровь с разбитого лица.
Кшат подзывает их всех громким сильным голосом, от звучания которого я невольно вздрагиваю всем телом, как от удара. Кшат говорит что-то своим людям, что – я не понимаю, но, думаю, это меня не касается, сама я смотрю в сторону, мимо всех лиц, на покрытую темнотой равнину, откуда мы пришли.
Порывистый ветер крутит белую пелену из падающих стеной снежинок, протяжный вой то слабеет, то завывает с новой силой. Чёрные тени двигаются, пляшут, ломаются, пытаются манить за собой. И я дрожу от страха после всего пережитого, чувствуя руки чужака Кшата на своих плечах.
К вою ветра примешивается дробный мерный перестук, как далёкий отзвук бьющегося в тревоге сердца. Не могу знать, что это за звук, но мужчины беспокойно глядят друг на друга, а потом в темноту, как будто ждут кого-то.
Теперь уже и я могу различить среди всего шума стук конских копыт. Это лошадь приближается к нам со стороны равнины.