Он приводит с собой лошадь и тоже заводит её следом за собой в загон. Не вижу, но слышу, как она громко фыркает, вдыхая пыльный воздух, и перетаптывается, глухо бухая копытами по земляному полу.
- Тут так темно...- Не хочу жаловаться, но голос звучит именно так: жалобно и даже чуть-чуть плаксиво.
Арс ничего на это не говорит, слышно только, как он ходит туда-сюда, что-то делает, ничего не объясняя, ломает с сухим хрустом ветки от стенки.
Как он умудряется ни на что не натыкаться? Тут темень такая, глаза ничего не видят. Ничего вообще! Руки подношу к лицу, силясь разглядеть, – бесполезно. Слышу, что Арс кремушком по камню стучит – и через момент у него в ладонях огонёк оживает. Крошечный, живой, пока ещё совсем-совсем слабенький. Помогая огню разгореться, Арс осторожно подкладывает тонкие веточки, мелко ломает их пальцами.
Тепла от такого маленького костра будет совсем немного, но света уже хватает, чтоб оглядеться кругом.
Я вижу стенки нашего укрытия, небольшую кучу слежавшегося в пласт сена в самом дальнем углу. Лошадь, шумно отфыркиваясь, копается в нём носом, что-то даже жуёт.
Арс поднимается на ноги, голова его почти под самый потолок. Поворачивается ко мне с неожиданным вопросом:
- Ну, что, как ты? Замёрзла?
Конечно, я замёрзла в своём платье, разорванном от горла и до подола, с ног валюсь от усталости, и после всего, что со мной случилось, внутри до сих пор мелко трясусь. Но думать могу лишь о другом.
- Их нельзя было бросать там... с теми дикарями...
- Кого? Ты о чём?- Арс хмурится, перерезая ножом верёвку на моих руках.
- Алана, Лима, Танис... Ялла эта несчастная и другие женщины тоже. Им надо помочь... Их нельзя так бросать. Они же наши, из нашего селения...
- Почему их вообще отдали? Сами, что ли, отдали? Добровольно? Не понимаю, как такое случиться могло, чтобы сами?
- Если б ты не ушёл утром... Если б ты рядом был... Но ты бросил нас... Ты меня бросил!- выкрикиваю свой упрёк с такой силой, что Арс головой дёргает, как после удара в лицо.- Я просила тебя... просила, ты помнишь? Ты не должен был... когда дикари эти рядом. А ты оставил меня... одну оставил.
Не хочу плакать, да и сил на слёзы совсем не осталось, но глаза жжёт до боли в переносице. Отпускаю полы плаща, обеими ладонями закрываю низ лица, а кончиками пальцев пытаюсь остановить слёзы в уголках глаз.
Нет! Мне нельзя плакать. Всё плохое, что могло быть со мной, уже позади, и даже Арс, вот он, рядом. Значит, слёзы эти ни к чему. Почему ж тогда я остановить их не могу?
Арс не оправдывается, ничего мне не говорит, просто обнять меня тянется – я отталкиваю его руки, отворачиваюсь, будто совсем ему не рада.
Если б он говорил хоть что-то, хоть как-то оправдывался, я бы, наверное, расплакалась ещё сильнее, но он обнимает меня сзади, со спины, и тихо-тихо шепчет:
- Ну, что ты... я же пришёл... я, вот, с тобой... рядом с тобой...
Если б ты всё время был рядом, особенно тогда, когда это нужно, ничего этого вообще бы не случилось. Ашира не посмел бы вытолкать меня из толпы, не посмел бы отдать дикарям. И другие женщины, кто знает, возможно, тоже остались бы в родном селении.
Я ничего этого не говорю. Как почти все женщины в этом мире, я чутко понимаю, что можно говорить и когда, а что – нельзя ни в коем случае. Поэтому только локтем его толкаю куда-то под рёбра, и Арс с неожиданно болезненным, едва слышимым вздохом отступает, убирает руки.
Поворачиваюсь не сразу, только когда он снова начинает ломать в костёр новые ветки. Ветер резкими порывами забрасывает во входной проём хлопья снега, так и норовит затушить огонь и снова оставить нас в кромешной темноте.
Арс и тут придумывает, что можно сделать: сдёргивает попону с лошади, подтыкивает один край в щели над входом, а нижний край, касающийся земли, подпирает копьём, приставленным чуть наискось.
Огонь после такого сразу начинает гореть сильнее, и света от него становится больше. Чёрные тени отползают в углы загона, испуганно дрожат, будто прячутся от света.
- Один я не смог бы спасти вас всех,- произносит вдруг Арс. На меня не смотрит, смотрит на огонь, стоя перед ним на одном колене. Но он знает, что я его слышу, не могу не слышать, поэтому продолжает дальше:- Мне бы не позволили всех вас забрать. Тебя одну – да, но не всех...- Поводит подбородком с сомнением, всё так же не глядя на меня. Я не вижу его лица, длинные волосы, спадая вперёд, закрывают от меня и глаза, и лицо, я могу слышать лишь голос, и в нём – горечь и сожаление.- Их совсем небольшая группа... Кто-то должен остаться стеречь лагерь и женщин. Даже если они захотят преследовать нас в такую ночь, то вдвоём или втроём они за мной не пойдут. Без Кшата не пойдут. Такой маленькой группой им со мной не справиться, они это тоже понимают. А Кшат...