- А-а-ах...- вздыхаю чуть ли не со стоном и зажимаю рот ладонями. У меня попросту нет слов.
Что тут было? Всё вверх дном. Рассыпанные дрова это самое малое. Тут всё перевёрнуто, разбросано, распотрошено так, что ни одной не оставленной на своём месте вещи не осталось.
Сброшены с колышков деревянные ковши, кружки и чашки. Мой второй нарядный плащ – подарок Аширы на свадьбу – вообще пропал, он как раз висел недалеко от входа на отдельном гвоздике. Наверняка, не он один пропал, другие вещи – тоже.
Бросаюсь в угол, где за занавеской стоят одна на другой коробки с одеждой, спотыкаюсь о рассыпанные по полу ложки. Что-то громко хрупает под ногой – не замечаю.
Точно! Всё, что от мамы осталось, всё вывернуто на пол из коробок. Всё, что есть приличного и ценного, – всё растащили. Мои детские вещички остались, да и то не все, и ленточки с тесёмками, их, кажется, не тронули.
Вторую занавеску, разделяющую шатёр наполовину, тоже сняли, шнурок попросту перерезали. Толстый войлок постельный тож уволокли, одеяло из шкур, вытертое, старое – и то забрали. И все подушки. Все! До последней, самой маленькой.
Будет ли мне сейчас хоть во что переодеться? Не знаю. Спать мне уже не на чем и укрыться тоже нечем.
А наши запасы? Крупы, жир, сушёные травы и мясо?
Кое-что из мяса я сама закопала на улице в снегу чуть-чуть в стороне от шатра. Если собаки ещё не нашли, на первое время будет, что сварить, но заправить нечем. Попросту нечем!
Злость обычно придаёт силы жить, но сейчас я просто в отчаянии. У меня отобрали всё. Всё! Осталось только то, что никому не нужно. Посуды немного – чашки и ложки, всё то, чего в любом шатре и так хватает. Ведро, вот, ещё не тронули, так и стоит у входа с замёрзшей в лёд водой. Тащить, верно, поленились.
Ну, как же так?! Как так?
Сама не замечаю, как на глазах закипают слёзы, чувствую лишь, как они скатываются, обжигают щёки. Я не плакать сейчас хочу, а выть, выть по-собачьи, как наш брошенный Армас. И пусть все слышат, пусть все знают, что я вернулась, а они уж нас похоронили, поди.
Рыдаю громко, аж воздуха в груди не хватает, и хожу по шатру туда и сюда. Ещё раз увидеть, ещё раз убедиться. Спотыкаюсь обо что-то и падаю на колени.
Что-то острое – осколки от разбитой глиняной чашки – впивается мне в ногу, но эта неожиданная боль не отрезвляет, не останавливает – напротив! – я начинаю плакать ещё сильнее, ещё горше.
Мне обидно и тошно от всего увиденного. Когда Ашира на глазах у всего селения вытолкал меня вперёд, когда о-шаины уводили меня, никто не заступился. Никто помочь не захотел. Никто! Одна Хамала, старуха жалкая.
А тут? Как стервятники, набросились чужое добро растаскивать. Тут и брать-то нечего, и всё равно.
И ведь это люди из моего родного селения. Я им не чужая, я всех их знаю, а они знают меня. И они так поступают, подло поступают. Гады они все, кого ни возьми! Жадные подлые, нехорошие люди!
Чему тут удивляться? Это после того, как они отдали чужакам своих женщин. Своих дочерей! Матерей детям своим! Чего мне хотеть от таких сородичей, от соплеменников своих?
Сквозь слёзы не сразу чувствую, как Арс, опустившись рядом со мной, осторожно обнимает за плечи. Шепчет что-то успокаивая, прижимает к груди. Различаю отдельные слова:
- Не надо... так сильно... ты чего так... это вещи всего лишь. Мы сможем прожить и без них...
Сможем?! Что мы сможем? С чем мы остались? С битыми мисками, с ложками никчёмными? Что ими хлебать-то будем? Что? Воду пустую?
- Стервятники...- шепчу на вдохе со всхлипом,- стервятники они все... проклятые...
- Никто же не думал, что мы вернёмся,- возражает Арс тихим усмиряющим голосом, по голове меня гладит, как маленькую, раскрытой ладонью по волосам, и шепчет:- Не надо так плакать, у нас с тобой всё ещё будет... нам и надо-то совсем немного. Правда же?
Киваю в ответ, утирая слёзы, но всё никак не могу успокоиться. Как подумаю, глядя кругом, что кто-то хозяйничал здесь, хватал своими лапами мою одежду, мою постель, мою посуду, сдирал занавеску – и тошно делается.