- Я справлюсь. Вы же знаете Арса, на нём и без этого всё заживает быстро.
- Знаю...- медленно повторяет за мной Ирхан с не понятной мне усмешкой. Добавляет уже громче:- Что я о нём знаю? Да и ты – тоже? Ничего!- сам же себе отвечает.
«Арс – посланник богов из другого далёкого мира!»- так мне хочется ответить Ирхану. Но всё это умный старик и без меня давно знает. Поэтому и не говорю ничего, благодарю лишь за нужную мне травку. Ирхан смотрит прямо в глаза внимательно, хмурясь, этот взгляд меня никак не отпускает. Пячусь всё медленнее и говорю, не переставая:
- Спасибо вам огромное... у меня ведь у самой и нет уж ничего... все травы свои извела... даже те, что от матери ещё оставались... А сыромятку, её ж весной только собрать можно, вы знаете, она и не везде растёт...
Ирхан коротким взмахом длинных пальцев меня заставляет замолкнуть – слова, как ручей в жару, пропадают где-то глубоко в горле. Так и стою онемелая с открытым ртом, а Ирхан ловит за подбородок, ещё пристальнее в глаза глядит. Спрашивает неожиданно и резко:
- Что случилось с тобой?
Это он про синяк, наверно. Про что же ещё?
- Один из этих... из о-шаев этих... лапал...
- Нет.- Кривится Ирхан, и левый уголок губ в сторону ползёт.- Нет, я не про то совсем. Ты сама вся другая какая-то... Что-то в тебе самой изменилось, я чувствую.
Моргаю несколько раз часто-часто. И щёки жаром стыда обжигает. Не знаю, что сказать.
О чём он вообще? Неужели про нашу близость с Арсом? Нет! Не может быть такого, чтоб он почувствовал. Я же сама ничего не чувствую, никаких перемен заметных в себе самой.
А Ирхан руку раскрытой ладонью от лица моего ниже ведёт, через грудь и на живот, повторяет снова:
- Другая... И чрево твоё...
Я его не дослушиваю – путаюсь в пологе входном, вываливаясь на улицу спиной вперёд.
Всё! Хватит с меня!
К себе бегу бегом, пряча сыромятки пучок под плащом у сердца. Ветер ледяной горячее лицо прохладой обдувает, даже в голове проясняется. Успеваю ещё проверить зарытый в снег мешок из травяной рогожи, там у меня запас зайчатины хранился, мелкими кусками нарубленной. Но ничего не нахожу. Снег изрытый, и рогожа в клочья изорвана. Собаки нашли, не иначе. Если б кто из людей, забрали б тогда вместе с мешком.
Да, зря я на это мясо понадеялась. Впредь умнее буду. Где вот только место для сохранности надёжное сыскать и от людей, и от собак? Нет такого.
А вода без меня уж ключом кипит. Вот горе-хозяйка! Ничего не успеваю.
Прям так, даже плаща не скинув, отбираю воды в горшочек поменьше, завариваю сыромятку в кипятке и оставляю тут же, на горячих камнях. Так, теперь и ужином пора заняться. Арс вернётся, а у меня – ничего! Нельзя так, без еды мужчину оставлять.
А что у меня есть? Немного зерна в мешочке, того, что Милана приносила в последний раз. Совсем немного, потому его и не взяли, не заметили, видать, среди пустых баночек и коробок.
Растираю зерно на плоском камне, а получившуюся муку ссыпаю в приготовленную миску, когда меня неожиданно навещает Хамала. Причитать начинает от самого порога и руки тянет:
- Ой, деточка ты моя милая... Как же так-то? Как так? Говорила я всем, что вернёт тебя твой непутёвый... Говорила! А ты – вот она, вот, моя милая!
За плечи меня с колен поднимает, дрожащими руками обнимает, то отпустит и ощупывает тут же: и лицо, и плечи, и руки.
- Родненькая ты моя... Вернул он тебя, отобрал у зверей этих... домой вернул красавец твой...
Хамала чуть не в голос плачет, слёз своих не стесняясь. Такие слёзы заразны – и я за ней начинаю плакать. Обнимаясь, мы обе плачем друг у друга на плече до тех пор, пока мой горшок под кашу по второму разу не закипает. Кипяток бурлит ключом, плюётся на угли, и этот звук нас обоих отрезвляет. Я к работе возвращаюсь, а Хамала рядом со мной тут же на пол присаживается. Слёзы с лица костлявой ладонью вытирает, вздыхает и всхлипывает, но в глазах у самой – столько радости искренней.
- Утром-то твой ранёшенько убрался... И коняшку свою за собой тащил, другую совсем коняшку-то. Тот у него чёрненький весь был, маленький такой, злобный, храпел всё и на месте не стоял, а эта лошадка...