- А пошёл-то он куда?- перебиваю старуху, щепотью перетирая получившуюся муку: пойдёт ли, достаточно мелкая, чтоб в кипятке завариться смогла до густоты, или ещё тереть придётся.
- Пошёл?- Хамала всего на миг задумывается, рукой машет куда-то себе за спину.- К озеру, видать, пошёл. Или к лесу. Куда тут ещё пойдёшь-то? А что, тебе не сказал, куда собирался?
- Он никогда не говорит. Пошёл – и пошёл. И когда вернётся, тоже не скажет.
Хамала в ответ на мою жалобу вздыхает с протягом.
- А может, они все такие?- добавляет с кривой улыбкой.- Хотя он-то у тебя не как все, домой, вот, тебя вернул, а другие...
Теперь уже я вздыхаю, и мы с Хамалой какое-то время молчим. Но Хамала не может молчать слишком долго, радость из неё вместе со словами наружу просится.
- Твой-то ушёл, а я смотрю: из шатра дымочек тянется. И кому тут хозяйничать? Не мог твой так быстро бабу другую себе привести. Дай, думаю, зайду, загляну, проверю, что тут да как. Может, уже и сам он вернулся без лощади своей, а я и не заметила. А тут ты, ты, моя роднулечка...- Хамала снова ко мне ладони раскрытые тянет, норовит по голове погладить, и снова чуть не плачет.- И как же он смог-то? Как у чужих тебя отбить сумел? Догнать вас сумел?
- Сумел!- отвечаю. Рассказывать подробно не очень хочется, не хочу снова вспоминать и переживать ещё раз, как всё было в ту долгую ночь. Всё, что было, всё метелью замело, а теперь жить дальше надо, новыми заботами голову и руки занимать. Но взгляд у Хамалы настойчивый и прямой. Она подробностей ждёт, дышит-то через раз, боится прослушать хоть слово.
- Ну же!- подталкивает меня, подгоняет, поглаживая по плечу и по спине.- Ну, как он справился-то? Рассказывай, рассказывай скорее.
И я рассказываю. Рассказываю и про то, как долго шли через снег и как к ночёвке готовились прямо в овраге, и про о-шая Кшата говорю и про гибель его в поединке. Как мы с Арсом верхом на чужой лошади через метель пробирались, тоже рассказываю, а потом в пастушьем загончике погоды дожидались. Две ночи нас не было всего, а тут такое в шатре нашем устроили.
- Да-а,- Хамала со вздохом поводит глазами вправо-влево. Порядок-то, какой ни есть, я уже навела, разложила и разобрала по местам то, что нам оставили.- У меня тут – вот, есть кое-что,- Старуха из-под плаща из-за пояса тянет небольшой свёрток отбеленной ткани.- Это я у Ламины отобрала... Негоже так, говорю, поступать-то, средь бела дня растаскивать чужое добро... Никто и думать не думал, что ты вернёшься, что и мужик твой живым вернётся, вот и тащили все и всё, что ни попадя.
Хамала головой качает с осуждением, жуёт губами смущённо, будто и сама виновата в чём-то. Она разворачивает кусок ткани, и я узнаю его. Да, это, точно, моё добро, его я Ирхану в уплату за помощь готовила, а он брать отказался.
На колени Хамале вываливается мой роскошный гребень – память о покойной матери. Ламине он всегда нравился, аж глаза гореть начинали. Как она его добровольно назад отдала? Какими словами Хамала её уговаривала, не знаю, но спасибо ей огромное.
Глажу холодную резную кость пальцами, испачканными мукой. От благодарной улыбки не могу удержаться. Хамала, бедная моя старуха, нет у меня человека роднее и ближе в этом племени.
Слёзы снова на глаза набегают, мешают видеть. А Хамала по плечу меня гладит, успокаивает, и ладонь у неё тёплая, шершавая от старых мозолей.
- Ничего, ничего, родная, всё образуется,- утешает ласковым шёпотом.- Вот и зиме скоро конец придёт, а потеплеет когда, и жить полегче станет. Подождём, потерпим... Чего нам ещё делать?
Хватила, конечно, Хамала насчёт зимы. Нескоро она ещё кончится. Это лето быстрой птицей пролетает, а зима всегда долгошенько тянется. И метели ещё будут, и морозы – всё будет.
Я получившуюся муку в кипятке завариваю. Тут уж только мешай, чтоб комками не взялась. А Хамала рассказывает, кто и как шатёр мой растаскивал:
- Из других семей даже приходили, и женщины, и дети приходили... И слушать меня не стал никто... Его убьют, говорят, а уж про тебя и речи нет. Отдали – и с концами, как бывает такое, и сама знаешь.
Хамала винится, глаза на меня не сразу поднимает.
- Вот так вот, не уберегла я ни тебя, ни шатёр твой. Да и что делать прикажешь? Весь день собакой при нём не просидишь, как на привязи. Аширу гневить разве что, дак он и так...- не договаривает, губы поджимает, как будто проболталась о лишнем.