- Что он? Опять побил кого?- спрашиваю, а сама даже мешать не перестаю, глядя на Хамалу сверху.
- Да-а... У Миланы девчонку её приказал на равнину унести... Мешает она всем, сказал... Милана с ней возится всё время, с рук не спускает, помощи с неё никакой. А тут и ты из семьи ушла, и Алану чужим отдали.
При такой новости я даже всхлипываю невольно, но вовремя рот зажимаю свободной рукой. Вот только слёзы так не остановишь.
Как же так? Изверг старый, как он мог-то? Ведь не голодает семья. А то, что работать некому – глупости это всё. У Аширы женщин хватает и без того, и жён, и рабынь.
- Зачем он так-то? Милану бы хоть пожалел... Она-то теперь что же?
- А что она?- Хамала сухие губы ещё сильнее поджимает, одна узкая линия остается в поперечных морщинках.- Бежать следом порывалась, когда узнала... Так её втроём удержать не могли. Но толку-то? За Ханкусом не угонишься... Ашира хитрый, он Милану воду носить отправил, а девчонку Ханкусу отдал. Вот и всё!
- Жалко девочку,- говорю после долгого горестного молчания.- Она такая крепенькая была, такая крупная...
- Ну-у,- Дёргает Хамала головой нетерпеливым движением.- Вот была бы она мальчишкой, тогда да, а так...
- Девочка подрастёт и тоже помощницей будет,- возражаю, переглатывая комок слёз, подступивших к горлу.
Никогда я этого не понимала. Никогда! Как ребёнка родного можно собственноручно убить? Такое бывало в особенно лютые голодные зимы, но новорожденный младенец пока не требует много молока и ухода. Не голодает семья Аширы настолько, чтоб ребёнка в степь уносить. А теперь ещё одной душой неупокоенной в долине больше будет. Плакать будет ночами и мамку звать, живых за собой заманивать и тоже на смерть.
- Я ведь лечила её, заговаривала, чтоб грыжи не было,- говорю, смахивая слёзы тыльной стороной ладони.- Её Даяной Милана назвала, в память о матери своей... Не смел Ашира так делать. С Миланой-то что ж теперь будет? Она не простит ему такого. Она – жена, не рабыня...
Хамала плечами передёргивает. Что, мол, тут уже поделаешь? Что жена, что рабыня – для женщины разница не такая и большая.
Сворачивает принесённую ткань в тугой свёрток, сверху гребень кладёт, а сама рассказывает дальше:
- Мы уж с Миланой насилу справились, а то б и она в снегах загибла. Ирхана звать пришлось... Он капель каких-то своих ей в питьё накапал, вот она и спит до сих пор, уж со вчерашнего дня. Когда проснётся, глядишь, успокоится малость, подзабудет.
Ну, это уж вряд ли, думаю я, но вслух ничего не говорю.
Разве способна мать ребёнка своего забыть? Я, конечно, не мать, своего опыта у меня никакого, но даже я понимаю, что на такое нечего надеяться. Бедная, бедная Милана.
Ещё раз убеждаюсь, что мне с мужем повезло. Арс никогда такого не сделает, чтоб ребёнка родного от жены своей – и в степь. Чтоб волки косточки глодали? Нет! Не будет такого никогда.
А в памяти слова Ирхана звучат: «Что ты о нём знаешь? Ничего!»
Кто знает, на что ещё он способен? Нет! Да нет же! Чего это я? Никогда Арс не сделает такого! Да и детей у нас с ним нет. Или пока нет?
Неожиданно вспоминаю его прикосновения к своему телу и руки его горячие, и поцелуи торопливые на своём лице. Он далеко сейчас, а меня при одной мысли жаром обдаёт. Горячее тепло до щёк поднимается.
Скрывая смущение, отворачиваюсь за коробкой с сухими травами заправить почти готовую еду, а сама привычным движением скрещенных пальцев отгоняю от себя плохие и нескромные мысли.
Лай собак и громкие мужские голоса где-то совсем близко на улице мы с Хамалой хорошо слышим. Переглядываемся тревожно, а потом, не сговариваясь, срываемся вон из шатра.
Ранние зимние сумерки перед глазами встают, и в них – чёрные тени расплываются. Мужчины вернулись и, громко переговариваясь друг с другом, по своим шатрам расходятся, оставляют у входа воткнутые в снег факела, и беспокойное пламя, колыхаясь, делает сумерки ещё гуще.
Вижу Арса тут же, он лошадью своей занят, укрывает её на ночь всё той же попоной, связывает на груди верёвочные завязки. Лошадь, играя, толкается головой ему в плечо, но Арс никак не отвечает. Понимаю, глядя на всё это: он не в настроении. Он голоден и устал. А мне так хочется расспросить его о прошедшем дне.
- Ладно, побегу к себе,- шепчет тихим голосом Хамала и на прощание жмёт мне пальцы сухой крепкой ладонью.- Увидимся ещё.