Толстых учительниц с большой попой у нас в школе много. И почти все они предпочитают тесную, тугую, откровенную одежду. Дети зовут их «супермодели». Догадываются ли учительницы, как выглядят сзади? Не знаю. Возможно, им недосуг лишний раз взглянуть на себя. И они носят из года в год одни и те же брюки, купленные для полного сорок восьмого размера, втискивая в него пятидесятый, пятьдесят четвертый, пятьдесят шестой… То здесь, то там из брюк вываливается кусок пухлого, мягкого тела. У некоторых это даже трогательно. Учительницы похожи на старых заигранных мишек, толстых, приятных. Которые порвались от старости. Но их, любимых, выбрасывать не стали. Зашили кое-как, криво, поверху…
Я с большим трудом отвлеклась от сильно перетянутой толстушки, заставила себя смотреть на портреты, висящие на стене. Наполеон, Багратион, Александр Второй, кажется… Зачем нам Наполеон в классе истории? Чем он, этот неуемный авантюрист, велик? Тем, что хотел захватить Россию? Кажется, меня раздражает в Катькиной школе все… Я добрая, я добрая, я ведь вовсе не злая, просто я ищу идеал, не нахожу его и бешусь. А идеала нет, ни в чем, нигде. Учительница – милая толстушка, умненькая, ответственная, просто ей тоже хочется быть привлекательной, ведь ее декольте очень красивое, гладкое, белое, ничего такого в нем нет, все дворянки открывали грудь очень низко, и не были при этом пошлыми и безнравственными. И попы… Что мне дались эти попы? Ну обтянули они их, зато люди все хорошие. Детей шибко не унижают, деньги не вымогают, оценки ставят справедливо – почти все, почти всем… Попы! Пусть бы весь мир ходил с декольте и обтянутыми попами, а все остальное было бы хорошо.
Успокоив саму себя, я прислушалась к дискуссии, которая шла в классе.
– Можно перейти в другую школу, где полегче. Можно учиться дома, сейчас разрешают, – вступила еще одна мама. – Нет, нет! Лично нам этого не надо… Просто я читала новый закон… А нас все устраивает!
Остальные молчали. Нет смысла вылезать. Только сделаешь хуже своему чаду. Поперек учителю лучше ничего не говорить. А вдруг затаится и будет отыгрываться на ребенке, да так, что ты никогда и ничего не докажешь? Я сама, скажем, отлично знающая английский, могу подсказать, какие три предложения надо дать на перевод, чтобы в каждом была ошибка. Потому что правило двойственное. А у детей, учащихся по системе тестирования с вариантами 1, 2, 3 – выбор жесткий. Или 1, или 2, или 3.
На собрание как раз пришла крупная, постоянно смеющаяся учитель английского. Я слушала, слушала, как она непонятными, обтекаемыми фразами вроде ругала, а вроде и не ругала нашего записного оболтуса, клоуна и безобразника, симпатичного, одинаково любимого девочками и учительницами Сеню Кустовского.
– Сеня, конечно, любит побаловаться… – разливалась учительница, и мягкие пухлые мешочки на ее лице складывались в приятную, крайне доброжелательную моську. – Но он же очень талантливый! Он же яркий ребенок!
В шестом классе, помогая девочкам наряжаться к выступлению на новогоднем празднике, Семен, не стесняясь меня, взяв баллончик с серебряным лаком и показывал такое неприличное, что мне, взрослой женщине, два раза побывавшей замужем, стало душно и тошно. Зачем им заячьи ушки, зачем веселые сценки из жизни Деда Мороза и Снегурочки? Они говорят на другом языке, эти шалуны-матерщинники. У них в голове другой мир. И нет ограничителей, предохранителей. И все это тащится из замученного гормональной перестройкой подсознания в каждодневную жизнь. В обычный разговор с одноклассниками. В рисунки, которыми они себя развлекают на тоскливых уроках химии и истории. В матерные комплименты, которые они делают понравившимся им девочкам. В грубые, откровенные, грязные просьбы, с которыми мальчики обращаются к одноклассницам письменно – они где-то это видели, где-то смотрели…
– Хороший, хороший мальчик, но шалун! – подытожила учительница. – Тесты написали прилично, молодцы. Вот только Катя что-то… – Она со светлой улыбкой повернулась ко мне. – Ну что же она так? Я ей поставила четверку.
– Мне, в принципе, все равно, – ответила я. – Статус отличника очень тягостный.
Я услышала хмыки других родительниц, но даже не стала оборачиваться, смотреть, кто именно хмыкнул. Какая разница? Катя раздражает, и больше родителей, чем детей. Детям с ней весело, тепло и – полезно. Взрослые же видят лишь одно – есть девочка, которая всегда все знает, может, успевает. При этом поет-танцует, уроки делает вечером за два часа… Почему? Почему так? Как ей это удается? Непонятно, выходит за рамки, и это естественным образом се́рдит.