Так что на концертах классической музыки в клубе Аушры я сухарики не ем и Катьке не даю. Катька, приученная с трех лет слушать любую музыку – и классику, и джаз, и фолк, – смиренно спрашивает:
«Без сухариков?»
«Без», – киваю я.
«Ну и ладно, – легко соглашается она. – Музыку послушаем. А то, когда чавкаешь, половину не слышишь. Но когда-нибудь, на самом несерьезном концерте, ты мне купишь сухарики, да?»
– Ну что, по пиву и по мисочке чесночных сухариков? – подмигнула я Катьке, когда мы уселись за столик в первом ряду.
Как в любом порядочном клубе, места продавались пронумерованные. И мы не пошли на наш бесплатный балкон, купили себе билеты в кассе, чтобы сидеть близко к сцене.
– Ма-ам!.. – Катька укоризненно посмотрела на меня. – Ты шутишь? Ну какие сухарики? Тем более пиво… Кто у нас в семье пиво пьет? Данилевский твой – в пост, когда ему водку нельзя?
– Егор вообще-то мне сто лет как чужой, и он при этом – твой отец, Катя, – напомнила я.
– И о родителях надо с уважением, – кивнула Катька. – Прости, это я так. Как ребенок неполной семьи, задираюсь к тому родителю, который ближе. Не обращай внимания, мам…
На сцену заранее была выкачена маримба. Катька поровнее устроилась на стуле. Я покосилась на нее и вздохнула – сидит радостная, сияющая, красивая до невозможности, в нежном платьице с тоненькими лямочками на загорелых плечиках, с распущенными, сильно выгоревшими волосами. Неотразимая, глупая…
– Ты волнуешься, мам?
– Я?
– А я волнуюсь что-то. Как будто мне выступать.
– Эх, надо было мне тоже договориться, чтобы ты спела…
– Ты что, мам? Сегодня?
– А что? Добавили бы к их художественной самодеятельности московского лоска…
– Мам, зачем ты так? Лео – хороший музыкант…
– Кать, я шучу, не знаю, как тебя успокоить. От тебя просто током бьет. За принца своего волнуешься?
– Ну да. Может быть, не стоило садиться на первый ряд?
– Сиди спокойно, получай удовольствие.
В первом отделении играло знаменитое в Литве джазовое трио. Коротко, почти под бокс стриженная седая певица пела и так, и сяк, гоняла по странам и континентам, удивляла то диковинными африканскими напевами, то сложными мелизмами. Музыканты, выступавшие с ней, то и дело меняли инструменты, для некоторых я названий даже предположить не могла.
– Что это, мам? Как называется? Это барабанчик, да?
– Да, ножной, одновременно с дудкой… Не знаю… Глубоко африканское что-то…
Когда после антракта вышли опять те же, и оригинальная певица затянула очередной блюз, Катька приуныла.
– Что, Лео не будет играть?
– Так маримба же стоит.
– Может, они передумали, не пустили его…
– Или он испугался, тебя из-за кулис увидел… – пошутила я, и зря.
Катька побледнела.
– Ты же знаешь, мам, как он волнуется. Может, правда?
– Успокойся! Вон штора колышется, видишь? Кулиса. Стоит там твой принц, трясется.
– Да? Тебе видно, как он трясется?
– Слышно, в основном.
Катька с сомнением стала вглядываться в кулисы.
– Да, мне кажется, я тоже ботинок вижу.
– Ну раз есть ботинок, то где-то рядом должен быть и Лео, – успокоила я ее. – Если только он его не потерял, как свой домашний тапок…
Наконец музыканты ушли, предупредив по-литовски, что еще вернутся, мы это кое-как поняли. И вышел наш принц. Умопомрачительно красивый, с пунцовым румянцем, как и положено, смущенно улыбающийся.
– Ох, если бы его не было, надо было его для тебя придумать… – прошептала я. – Ну не бывает таких мальчиков, просто не бывает.
Катька выпрямилась на кресле, улыбаясь, трепеща и волнуясь.
Лео подошел к маримбе, взял палочки, занес их над клавиатурой. Потом взглянул в зал. Мне показалось – ничего и никого не увидел, он смотрел далеко поверх и первого ряда, и третьего. Улыбнулся, снова посмотрел на клавиатуру, поднял палочки, перевел дух и заиграл.