Катька прищурилась.
– Не-ет, мам. Больше я никому ничего петь не буду, ни литовские, ни осетинские, ни даже русские песни. Пусть они мне поют.
– Пусть поют, – кивнула я, с легкой паникой видя, как на включенном экране компьютера появилось изображение грустного, невероятно красивого в своей романтической грусти Леонарда. – Тебе фото прислали.
– Кто? – небрежно спросила Катька.
Конечно, я могла бы успеть удалить это фото. Но он пришлет другое. Напишет бурное письмо, состоящее из сердечек, смайликов и загадочных человечков в черных очках. И Катька поймет этот код.
– Баламут твой, литовский валенок. Принц Цепеллин. Отец семейства.
– Напиши ему что-нибудь от себя, мам, – спокойно сказала Катька.
– Что именно? – осторожно спросила я.
– А что хочешь. Что думаешь, то и напиши.
– Я… Катюня, я думаю, что он совершил большую ошибку, но теперь ничего не поделаешь. Пусть растит своих литовских детей и любит литовскую жену. Некрасивую, с носом и таксой. Пусть играют дуэтом. Маримба и валторна. Адская какофония будет.
– Ну вот так и скажи, – кивнула Катька. – Про какофонию там… Ну ты сама знаешь, что я тебя учу.
– А подписаться как?
– М-м-м… – Катька задумалась. – Подпишись: «Русская звезда, которая тебе больше не светит!» По-английски это нормально, понятно будет?
– Понятно. Особенно если смайлик с фигой в конце поставить.
– Ой, такого смайлика, кажется, нет…
– Тогда может не понять.
– А как тогда?
– Никак. Ничего не пиши.
Катька подошла к окну.
– Все еще будет, правда, мам?
– Правда, дочка. И весна, и теплый ветер, и много цветов, и музыка, и единственная любовь.
– Просто это была ненастоящая любовь, да, мам? – спросила Катька, и я с ужасом увидела, что она опять собирается плакать.
– Катюня… У тебя на сегодня уже просто нет слез. Давай до завтра подождем. Наберем.
Что мне было ей сказать? Что ненастоящая? А какая же? Полгода прошло. А оно все никак не проходит. И не видит его – а не проходит.
Или надо было сказать, что настоящая? Что вот именно такая любовь выпала моей необыкновенной, светящейся, умнейшей, веселой, талантливой девочке? Такая короткая, глупая, никакая? Что так все несправедливо? Почти как у меня…
– Я сама знаю, мам. Не говори. Вот ты – певец одиночества, правильно? Для этого у тебя всё отобрали, всю твою любовь, папу отобрали. Чтобы ты писала обо всех одиноких и для всех одиноких.
– Ну да, вроде того, – с неохотой согласилась я, – если очень опоэтизировать.
– А если не поэтизировать, то тошно жить. Ты же меня сама учила. Жизнь становится телефонным и медицинским справочником.
– И квитанциями, – кивнула я.
– А у меня отобрали, чтобы я пела. Я ведь раньше не могла петь о любви, ты сама меня ругала, что я все песни пою, как военные и революционные. А теперь…
– А теперь ты очень хорошо поешь, по-женски… Только…
– Мам… – Катька решительно подошла ко мне. – Ты вот только не плачь, хорошо? Я даже рада, что у меня была такая история. Я теперь другими глазами на все смотрю.
– Детство ушло твое с этой историей. Бесповоротно.
– Ну да, – засмеялась Катька. – Оно бы и так ушло. У нас как анатомия в школе началась, так и детство ушло, безотносительно к маримбисту. Не плачь, мам…
– Я не плачу…
– И я не плачу. Просто мы больше не поедем в Литву. Ни в этом году, ни в следующем, правда?
– Правда.
– Мир огромный. Пусть там, на балтийском берегу, останется мое детство. А мы с тобой поедем дальше, да?
– Да, – кивнула я. – А мы поедем дальше… Подальше от ледяного ветра, холодного моря, крикливых чаек, белого влажного песка, а также от светлых улыбчивых глаз, от веселых, дружелюбных, равнодушных литовцев и твоей первой любви, Катька.
– Мам… – В Катькиных глазах блеснули знакомые веселые огоньки. – Но я кусочек своего сердца там оставила… Может, я за ним когда-нибудь и вернусь.
Я кивнула.
– И еще. И мы же так и не нашли с тобой белый янтарь. А это обязательно нужно – для счастья!
– Конечно!
– И не дошли до мыса, не посмотрели, что там – за ним.
Я не стала говорить Катьке, что практически убеждена – за мысом ничего особенного нет, такой же пляж, длинный, бесконечный, с дюнами, соснами, чайками и белым песком. И какой-нибудь таинственный мыс вдали, до которого хочется когда-нибудь дойти. Пусть она думает, что за мысом, который ей маленькой казался недостижимо далеким, – прекрасная, непонятная страна. Не Литва, не Латвия, не Россия. Другая, сказочная. Там не предают, не забывают, не ищут сиюминутных радостей и не жалеют потом об этом всю жизнь. Там живут нестареющие Дюймовочки, летают принцы эльфов и вечно звучит прекрасная, волшебная, переливающаяся морем звуков маримба. И хороший, милый, улыбчивый принц Цепеллин смотрит, не отрываясь, на Катьку своими добрыми, внимательными, ну и ладно, что чуть близорукими глазами. Смотрит, и ему хочется играть, сочинять музыку и слышать в ней Катькин дивный голос.