Вот и тогда, честно глядя на Галину Семеновну, Катька повторила настойчиво и вежливо:
– Галина Семеновна, а вас долго не будет?
– Нет! Две недели всего! Праздник большой, праздник! Надо обязательно в церковь…
– Да, конечно, – сказала я. – Только цветы две недели не смогут без воды, тем более жару обещают. Жаль. Очень жаль…
И мы, тепло попрощавшись с Галиной Семеновной, пошли назад. Проходя мимо участка сторожа, я попридержала Катьку, весело скачущую впереди меня:
– Погоди-ка… Саша! – окликнула я сторожиху, как обычно копавшуюся в сильно разросшемся вширь огороде.
– Да? – спросила сторожиха, даже не разгибаясь, лишь подняв голову.
– Вы не подойдете на минутку?
– Заходите! – сторожиха махнула рукой, испачканной в земле, в сторону тропинки. Забора у них тогда еще не было, но участок был уже весь обсажен кустами, так что вход естественным образом остался только в двух местах, где не было кустов.
– Мам, смотри, – шепнула Катька и показала мне на заднюю часть дровяного сарайчика, на котором наивно и неумело, с полным несоблюдением законов перспективы, был нарисован деревенский пейзаж, с коровкой, с домиком, с большими яркими ромашками, подсолнухами и тюльпанами, растущими вперемешку, с веселой зеленоглазой девочкой, пасущей коровку. – Это кто рисует? Она?
– Спроси!
– Нет, ты спроси…
– Что вы хотите? – довольно резко заговорила сторожиха, убирая волосы со вспотевшего лба тыльной стороной руки.
Я на мгновение пожалела, что пришла. Очень противная тетка. Баба. Не знаю, как с ней разговаривать.
– Я хочу… Вы ведь Александра?
– Шура, – величественно кивнула маленькая женщина. Баба. Тетка.
Темное лицо, задубевшее от пребывания на свежем воздухе наших полей с марта по ноябрь. Да и зимой, я думаю, у нее находится какая-то работа во дворе. Воды набрать, снег сгрести, белье развесить… Яркие, очень яркие глаза. Редкий цвет. Зеленый. Густой, с оттенком бирюзового. Правду говорят, что она старше Санька, что он жену бросил, уехал, а Александру эту привез? Может, спросить? Чтобы спеси поменьше у нее было.
– Ну? – подогнала меня Шура. Он посмотрела внимательно на меня, на Катьку и неожиданно мирно и просто добавила: – У меня времени мало, прополоть нужно, потом Саню кормить.
– Да понимаете, мне надо, чтобы кто-то полил цветы, пока нас не будет. Я хотела вас попросить.
– Цветы какие? В саду? Розы, что ли?
– Да нет, комнатные. Тридцать два горшка, я из Москвы на лето привезла.
– Давай, полью, – сразу согласилась Шура. – Скажи, во сколько зайти, я зайду, покажешь, что да как.
– Давай, – тоже сразу согласилась я, перейдя спокойно на «ты».
С некоторых пор мне стало легко переходить с людьми на «ты». Еще несколько лет назад, когда мы только сняли дачу и пошли первый раз покупать молоко и творог у живущего неподалеку фермера, я была по-столичному потрясена, когда фермер спросил меня, нимало не смущаясь:
– Тебе сколько творогу?
Я даже подумала, что он спрашивает это у стоящей рядом Катьки, полагая, что она пришла сама по себе.
– Бери больше, девчонке запеканку сделаешь, – развеял мои сомнения фермер. – Хороший сегодня творог. Траву сейчас такую коровы едят, очень сладкое молоко. Тебе литр или два?
Я не смогла ему ответить так же. Но с тех пор прошло несколько лет, я изменилась. Мне стало просто и легко говорить человеку «ты». Я поняла, почему фермер всех людей зовет на «ты», хотят они того или нет, отвечают ему или продолжают «выкать».
Шура пришла в тот же вечер, внимательно и сосредоточенно оглядела все мои цветы, достала из кармана длинной темно-зеленой туники блокнотик и карандаш и сказала:
– Так, говори, что и как поливать. Кому больше, кому меньше. Цветы у тебя все капризные, небось!