– Мам, почему она уехала?
– Слишком гордая, слишком зеленоглазая оказалась наша Шурочка…
– Не захотела быть начальницей помойки, да, мам?
– Не захотела.
– А как же любовь, мам? Они же с Саней любили друг друга.
Я посмотрела на Катьку. Моя Катя выросла. Этим летом по душам поговорила с Гончаровым – о том, как хорошо всю жизнь лежать и мечтать, мечтать… падала со своих садовых качелей от хохота, читая «Мертвые души» (кто бы подумал, что книжка такая смешная), сопела над размышлениями юного Лермонтова о жизни, судьбе, одиночестве…
– Любила-разлюбила, так бывает, ты же знаешь.
– Знаю, – серьезно кивнула Катька. – Я же разлюбила Цепеллина, вот и Шурочка…
– Ну конечно! И я Данилевского! Вот какие мы теперь свободные и счастливые девушки.
Катька покосилась на меня.
– Как-то ты это сказала…
– Как?
– Неискренне! Мам, вот знаешь, мне всегда очень обидно, когда ты говоришь об одиночестве! А я? Что, лучше бы у тебя был Данилевский, а меня бы не было?
Я крепко обняла Катьку.
– Нет, конечно. Смотри, как вытянулась наша голубая елочка. Ветка стала верхушкой, вместо сломанной…
– Мам, ты разговор не уводи.
– Ты о чем хочешь поговорить?
Катька немного растерялась.
– О любви… И о жизни… О Шурочке…
– Хорошо. Жила-была Шурочка. Работала на ферме. Была маленькой, фигуристой и зеленоглазой… Осеменяла быков, огромных, черных, страшных. И совсем их не боялась. А они ее боялись. Как увидят Шурочку – в кучу собьются, жалобно мычат…
Катька вздохнула.
– Ну ясно. Серьезно со мной разговаривать не будешь.
Я поцеловала Катьку в загорелую щечку.
– Самый что ни на есть серьезный разговор. Сказка про быка и Шурочку.
Катька засмеялась.
– Мам, ты такой интересный художник, знаешь! Ты мне даже больше Конан-Дойля иногда нравишься!
– О, вот это поворот! – теперь уже засмеялась я. – Так что, продолжим про любовь, одиночество и воспитание быков?
– Продолжим. Только давай, чтобы в конце все хорошо было, ладно? Даже если она одна останется, чтобы не плакала, хорошо?
Я кивнула.
– Конечно. Главное, чтобы в конце не плакала. Вышла бы утром на свой большой огород, встала бы руки в боки, огляделась, улыбнулась… Вокруг поля-перелески, бескрайние дали… Так и напишем, да?
– Да. И еще напиши, мам… – Катька вздохнула, – что Саня музыку включает громко не потому, что он под нее пиво пьет и танцует с какими-то деревенскими шалавами, а чтобы никто не слышал, как он о Шурочке плачет. Хорошо? Вот так напиши, всем понравится.
– Мораль сей басни…? – стараясь сохранять серьез, продолжила я.
– Не надо морали, мам! Просто опиши, как Саня вечером окно открыл, посмотрел на свой огород, на ржавые цветы, музыку включил… там, знаешь, что у него обычно звучит… «Я иду такая вся – на сердце рана…»
– А Шурочка тем временем улыбается, да? Просторы, соловьи поют, капуста в огороде наливается, розы оплели весь домик, рядом козочка пасется, курочки бегают…
– Конечно! Так будет справедливо. Ведь можно, чтобы хотя бы в сказках все так было, правда, мам?
– На то они и сказки, дочка. Можно, конечно. Как нарисуем, так и будет.
Пираньи
Жизнь – не для того, чтобы ждать, когда стихнет ливень. Она для того, чтобы научиться танцевать под дождем.
Худая девушка, уже не очень юная, шагнула к заведующей, задев меня сильно выпирающим животом, и требовательно заговорила:
– Чего вы тянете-то? Стимуляцию когда делать будем?
Я посторонилась, а девушка без улыбки добавила:
– Блин! – и, покачиваясь на мосластых голых ногах, торчащих из-под байкового бардового халата, исподлобья посмотрела на дородную заведующую обсервационным отделением роддома.
В это отделение попадают те, кому рожать в обычном потоке опасно. Из-за количества предыдущих абортов, из-за слишком юного или, наоборот, зрелого возраста, из-за наследственной патологии, а также просто платно и по знакомству.