Открылась полупрозрачная дверь в палату на двоих, где я оказалась после родов, и медсестра в голубом костюме, похожем на пижаму, легко скинула мне на подушку завернутое в пододеяльник смуглое, румяное, очень серьезное существо. Оно хлопало глазами и, как мне показалось, смущенно и гордо посматривало на меня. Не мимо, не двумя глазами в разные стороны, а прямо на меня.
– А что вы хотите? – почему-то возмущенно объясняла мне позже педиатр. – Ребенок доношенный, поздний, срочный – день в день, будет много сюрпризов, ждите… Смотрела прямо на вас в первый день жизни? А стихи вам не читала? Нет?
Я же просто задохнулась от любви, нежности и счастья. Я никогда раньше не знала, что такое любовь. Я, которая… Ой, да что там теперь вспоминать! Разве можно сравнить то, что я считала раньше любовью, с тем, что захлестнуло меня, когда я увидела этого маленького, беспомощного и очень достойного человечка. Он, вернее, она аккуратно выпила четыре капельки молозива из трех имевшихся у меня и уснула, положив крохотный ротик на мою грудь. «Мое», – как будто бы сказало мое дитя, и спроси в тот момент, как меня зовут, я бы, наверно, смутилась от такого неожиданного и сложного вопроса.
– Ты в коридорчик не выйдешь?
Я не сразу поняла, что обращаются ко мне.
– Эй, мадам, если ты уже это… ну в общем… это самое… подожди пока в коридоре, а?
Я с трудом оторвалась от прекрасного смуглого личика моей поздней, долгожданной, самой прекрасной дочурки, сконцентрировалась и увидела грязные задники мужских ботинок, на которых спереди были неаккуратно натянуты больничные целлофановые бахилы.
– Э-эй!.. – Полноватая рука пощелкала прямо перед моим носом. Меня обдало сильным кислым запахом. Несколько крошек то ли хлеба, то ли чего-то еще ссыпались мне на подушку, где лежала моя дочка двух часов от роду. Я страшно удивилась. Возмущаться сил у меня еще не было. Из-за слабости, из-за счастья.
– Че, не слышишь? В коридор пойди погуляй! Ребенок тебе еще нужен? Или отнести его?
Я посмотрела на молодого обрюзгшего парня, тянущегося к моей дочке, которой еще не исполнилось суток.
– Руки убери!
– Че ты сказала? Я не понял? Ты че сказала?
В палату заглянула медсестра.
– Покормила?
– Да, я…
– Хорошо. – Она ловким движением подхватила мою малышку. – Полежи, отдохни. У тебя есть еда?
Парень, который так и стоял около моей кровати, неопределенно хмыкнул.
– Есть, – ответила я. – А, простите, почему у нас в палате посторонние?
Медсестра не очень довольно взглянула на меня.
– Главврач разрешил.
– В смысле как – разрешил?
– В прямом! – Парень помахал какой-то бумаженцией. – В течение сорока дней в любое время захожу и сижу здесь, сколько хочу, поняла?
Я перевела глаза на медсестру. Та пожала плечами и побыстрее вышла из палаты.
– Давай, ты че, плохо слышишь? Пойди погуляй!
– Вы что, с ума сошли? У вас ботинки грязные, выйдите отсюда!
– Ща тебя отсюда вынесут! По-бырому вышла!..
Я решила не связываться и, с трудом встав (после родов мне делали маленький наркоз, отчего было трудно теперь дышать и кружилась голова – это если не считать усталости от самих родов), вышла в коридор. Представляю, что сказала бы я парню сейчас. Когда-то я думала, что русская интеллигенция сильна своей интеллигентностью и что никакая съехавшая набок от собственной наглости и плебейства морда не может заставить меня говорить на ее языке. Нет, не надо говорить на ее языке. Но и мой язык она не слышит и не понимает, так же как человеческое ухо воспринимает звуки лишь в диапазоне от двадцати до двадцати тысяч герц, другие – нет.
Парень вышел минут через двадцать, которые показались мне вечностью. Сесть в узком коридорчике было негде. Где лежала моя дочка, я не знала. Двадцать минут я стояла, опершись на стену, и вспоминала лицо своей девочки. Сердце билось горячо и медленно, тяжелыми редкими толчками.
Мельком взглянув на меня, парень неопределенно махнул рукой в сторону палаты. Я кивнула и вошла. Родившая пару дней назад соседка прикрыла глаза, чтобы не разговаривать со мной. В палате стоял тяжелый запах мужского пота и табака.
– Я открою окно? – спросила я и, не дожидаясь ответа, приоткрыла форточку.
– Ненадолго! – капризно ответила мне соседка, на вид вполне милая и совсем молодая роженица.
– Хорошо.
Ближе к вечеру к ней пришла мать. Грузная, неопрятная, моложавая еще женщина принесла с собой в палату внятный запах перегара. Я только вздохнула. Ладно, проветрю. Мамаша села и стала отчаянно чихать.