- Как жаль, что у меня завтра рано лекции в университете, - строго сказала она и сделала движение уйти.
- Вы шекспировский герой, - добавила она, разворачиваясь грудью в наивыгоднейшем ракурсе.
Марьянович примерно знал, кто такой Шекспир. Это было несколько выше уровня его интеллигентности.
Его переводчицей была пятикурсница с филфака. Марина навела с ней контакт и в благодарность сперла интуристовскую бирку, дающую свободный проход в гостиницы. Направляясь спать в свой номер "Европейский", Марьянович наткнулся в коридоре на Марину, читающую толстенный том.
- Меня интересует крайне высокий литературный уровень текстов ваших песен, - сказала она.
- Все эти поэты - идиоты, - сказал Марьянович.
- Просто они не видят в своих стихах то, что умеете увидеть вы, возразила Марина.
Потрясенный Марьянович попытался осмыслить услышанное и пригласил Марину в номер.
- Уже слишком поздно, - заметила она, внимательно следя, чтобы на этот раз дверь защелкнулась.
- Я не пью, - отказалась она и хлопнула полстакана коньяка.
- Я влюблена только в литературу, - предупредила она, нежно гладя Марьяновича по щеке.
- Я никогда не буду вашей, - поклялась она, помогая Марьяновичу раздевать ее.
Потом в ванной они играли в "кораблики", и она издевательски наслаждалась разговором о литературе. Непривычный к подобному изыску певец пучил глаза и выпевал дифирамбы русской душе и русской культуре.
Назавтра Марьянович удостоился в антракте вежливого разговора со скромным музыковедом в штатском.
- Я уважаю ее как человека! как культурную, образованную женщину! возмущенно заявил он.
Марина же в ответ на грозные предупреждения факультетского кэгэбэшника оскорбленно отвечала:
- Мы говорили о музыке Чайковского.
Знакомые, малознакомые и вовсе незнакомые жили их упоительным романом. Она провожала его в аэропорту; она уже вошла в высокий мир искусства и зарубежный гастролей! щелкали фотокамеры; Джорджи артистично промакивал глаза. И улетел восвояси, скотина такая, наобещав с три короба: Париж, Греция, отели, машины и казино.
Вслед за чем Марину без треска и бесповоротно вышибли из Университета.
9. ПОЖАР В ЕВРОПЕ
Подобрали ее фарцовые мальчики легендарного Фимы Бляйшица. Подобрали, обогрели и приставили к делу.
А дело было такое: они за Выборгом тормозили автобусы с финнами тряпки фарцевать, а Марина тем временем оказывала интуристам услуги иного рода, женского: комплексное обслуживание. Чего же зря деньгам залаживаться: плюс сотня марок с головы, исполнительнице - четверть, организаторам - остальное. Вернее, конечно, не с головы, а... ну, ясно.
Сдельная оплата стимулирует производительность труда. Быстро усвоив эту экономическую истину, Марина освоила прогрессивную французскую технологию. Без сомнений, она была талантливым работником. И легенда о ней проникла на Невский тогда, когда впервые финский автобус достиг Ленинграда, обслуженный поголовно.
Это тяжелый труд, и вечерами восходящая звезда культурно отдыхала в каком-нибудь ресторане на Невском...
А на Невском в те времена, господа-товарищи, давали за десять финских марок три рубля - советских, деревянненьких. Не то рупь был здоровый, не то марка хилая, не то менялы глупые, а только откуда ж взяться при таком-то обменном курсе разгулу и расцвету валютной проституции. И секс был нам чужд как буржуазная отрыжка. Правда, и отрыжка бывает приятной смотря чем угощался.
С другой стороны, Салтыков-Щедрин Михаил Евграфович, писатель столь исконно и глубоко российский, что временные пертурбации на остроте его творчества никак не сказываются, еще сто лет назад отметил: "Финны по природе своей трезвенники, но попадая в Петербург, упиваются обычно до совершенного освинения". Марина по филфаковской программе до Щедрина не дошла, и к постижению классической мудрости возвысилась собственным скромным опытом; что бесспорно делает ей честь, хотя и не ту, которой она лишалась, приобретая этот опыт.
Турмалаи между прочим снимались в кабаке. Дополнительная прелесть состояла в том, что к ответственному моменту они походили скорее на упомянутых хрюкающих непарнокопытных, нежели на жеребцов, и были уже абсолютно неспособны к тому, за что однако и расплачивались со скандинавской честностью.
Но тот длинный рыжий финн из "Европы" был просто какой-то ударник капиталистического труда. С крестьянским упорством он вбивал в себя рюмку за рюмкой и только шире таращил голубые глаза, в которых уже мерцала водка. Если огурец, по утверждениям ботаников, на девяносто семь процентов состоит из воды, то финн, сравнявшись цветом с вышеозначенным огурцом, состоял на девяносто семь процентов из водки. Иногда он отрывал руку от рюмки, чтобы проверить внимательно, на месте ли Маринины бедра, достичь обладания которыми и представлялось ему конечной целью напивания. Второй рукой он держался за стол, как воздухоплаватель - за край гондолы.
- Господи, и куда ты ее сливаешь? - не выдержала Марина, посасывая свое шампанское.
- Сливаю? в деревянную ногу, - объяснил финн.
Марина ошарашенно пощупала его ноги:
- Тьфу! чуть не поверила. Ничего ноги не деревянные.
- Да? А мне казалось, - удивился финн. - Тогда в деревянный...
- Э. Нет у тебя ничего деревянного, - пренебрежительно убедилась она.
- А это уже твоя забота, - на удивление трезво рассудил клиент.
Очевидно, на последние три процента его организм состоял из стали, потому что после закрытия ресторана он отпустил стол и твердо взялся за круглую Маринину ягодицу, и в такой не совсем удобной, но однозначно решительной позе был прибуксирован в свой номер. Одна рука у него, значит, была опорная, а другая - питейно-курительная: рюмку он сменил на сигару, которые стал высаживать одну за другой.
И Марина отработала свою зарплату тяжелее, чем с целым автобусом, тяжелее, чем ткачиха на двадцати четырех станках в последний день годового плана. Отпрыск пахарей и лесорубов был жилист, как трос, и неутомим, как мельница.