– Ничего. …Я ни с кем не общаюсь. …Я вообще не общительная. С работы – домой. Ничего о ней не знаю.
– Не врите, пожалуйста. Мы не любим, когда нам лгут. Мы всё равно всё узнаем, и то что вы лгали, – тоже, – офицер сурово посмотрел на Марию. – Советую отвечать и ничего не скрывать.
– Видели, как к вашей соседке Никитиной Наталье приходил немец Вильгельм Бакке? Сами видели?
Марина отвечала, отведя взгляд от офицера.
– Да.
– Оставался он у неё ночевать?
– Да.
– Как вы думаете, добровольно Никитина общалась с этим немцем?
– Да.
– Была ли она радостна, счастлива при этом?
– Да.
Вопросы становились все более компрометирующими Наталью. О том, о чём спрашивал офицер, Мария порой вовсе не знала, но как заезженная пластинка, упорно отвечала «да». Она боялась не угодить офицеру и навлечь на себя его гнев, ведь она тоже во время оккупации работала на заводе. Все работали, и все в городе боялись СМЕРшевцев.
Офицер продолжал.
– Видели, как Никитина заходила в комендатуру?
– Да.
– Общалась с другими немцами?
– Да.
– Распишитесь.
Мария поставила свою подпись.
Наташу с дочкой увезли ранним утром. Куда, в каком направлении, – не знал никто. Марию мучила совесть, что она оговорила Наталью, и по её наговору подругу забрали. Два дня не решалась заглянуть к Прасковье Николаевне, опасаясь её суда. Когда преодолев страх и стыд пришла к ней, понимая, что старая женщина нуждается в помощи, та сидела у постели мужа и горько плакала. Яков Семёнович умер пару часов назад. Его сердце не выдержало известия о беде, постигшей Наташу и её дочку. Организацию похорон Мария взяла на себя. Она сбегала в горсовет. Там ей выделили место на кладбище, помогли с гробом. После похорон мужа Прасковья Николаевна тоже не задержалась на этом свете. Прожила около года. О предательстве Марии так и не узнала, и до последних своих дней позволяла Марии быть рядом. Они вместе оплакивала горькую судьбу Наташи.
А вместе с тем, вновь прибывших в проверочно-фильтрационный лагерь Тульской области, среди которых была и Никитина Наталья с дочкой, сначала привезли на станцию Ключевка, а потом доставили в сборно-распределительный пункт. Изнемождённые, исхудавшие до безобразия, люди, как манекены, измотанные скотскими условиями перевозки, распределялись по казармам и занимали свои места на нарах. Совсем скоро их всех распределят по разным участкам лагеря, где им предстоит жить и работать до тех пор, пока их предыдущая жизнь в оккупации будет тщательно проверена на предмет измены Родине.
Наталью Никитину, как мать с грудным ребёнком, доставили на участок в посёлке Болохово. Ребёнка у неё забрали, но ей отныне разрешалось три раза в день бегать в ясли и кормить свою дочурку. Ясли располагались тут же неподалёку. В остальное время Наталья, как и все, работала на восстановлении шахты. В полной до краёв тачке в жару и в мороз, по обледенелой земле, возила камни и цемент сначала на первый этаж стройки, а через полгода – на второй. Жила, как и все, по строгому распорядку: с общим построением, перекличками, с внезапными проверками, продолжительными личными допросами следователя.
Когда она в первый раз пришла на допрос, майор среднего возраста сидел за столом и что-то писал. От стола на расстоянии двух метров стоял стул. Поздоровавшись, Наташа прошла и села.
Следователь оторвался от своих бумаг и пристально, оглядев Наташу начал допрос.
– Фамилия, имя, отчество?
– Никитина Наталья Юрьевна.
– Место проживания?
Она назвала. Потом он спросил про образование, профессию.
– Никитина Наталья, вы признаёте, что во время оккупации сотрудничали с фашистами?
– Нет. Я врач и работала в больнице. Лечила людей.
– А вот ваши соседи утверждают обратное.
– Надо же. И кто это?
– Нестеренко Мария Ивановна. Она рассказала, что вы открыто гуляли с Вильгельмом Бакке, что он снабжал вас продуктами, когда другие умирали с голоду. Хаживали вы и в комендатуру. Интересно, зачем? Не для того ли, чтобы сдавать партизан?.. Тут про вас многое что написано. Вот подпись женщины. Она подтвердила, что написано с её слов.
Наталья была ошарашена услышанным.
– Не может быть, она…
– Вы что-то, компрометирующее можете сказать против неё самой? Не жалейте. Говорите. Она вас не пожалела. По обвинению от неё и ещё от одной женщины вы оказались здесь, – похоже, следователь симпатизировал Наталье и желал её оправдания.
Но Наташа уже взяла себя в руки. У неё не было сил и желания возмущаться, что её так бессовестно оболгали. Да и понимала: кто ей в её положении поверит?
– Нет. Мне нечего сказать о Марии. Мы не общались. Она меня избегала. Ничего плохого я не видела. Скромная, порядочная.