Три года войны, блокады, голода не сокрушили советский народ. Пришли победы молодой, неопытной Красной Армии, громившей войска четырнадцати держав. Наметился перелом в тяжелой борьбе за хлеб. Ушли в глубокое подполье недобитые внутренние враги, дожидаясь благоприятных обстоятельств. Пришло время залечивать страшные раны, нанесенные хозяйству страны войной, саботажем, разрухой.
Сперва Марьина роща нэпу не поверила. Да и как поверить такому? Вчера еще — «буржуй», выселенный по классовому признаку, а тут — на тебе! — красный купец, свободная торговля… Не скоро, не очертя голову поверили уцелевшие под личиной кустарей хозяйчики. Но факты убеждали.
Оживала, наливалась соками Сухаревка. Старорежимные чиновники и барыни начали смелее торговать барахлишком. Саботирующие инженеры, варившие гуталин и продававшие спички-самоделки, стали расширять производство. Сотни юрких приезжих забегали по рынкам, покупая и предлагая давно забытые товары: кожу, мануфактуру, продовольствие, и не партиями, а в розничных, доступных пониманию размерах. В городе одна за другой стали открываться щелки-кафе, магазинчики в одно окно, мастерские, где в одной конурке уживалось шестеро хозяев. Зашумел Марьинский рынок. В финотделе приходилось брать форменный патент: покупатель хочет, прежде всего, есть, покупатель оплатит любые налоги. Когда он насытится, его надо одеть. Потом, отъевшись и одевшись, человек начнет думать и о развлечениях. Что ж, попробуем помаленьку, благословясь…
Начались осторожные, с оглядкой раскопки в углу сарая, на чердаке, под четвертым тополем. Вновь выглянули на свет заскучавшие в земле рыжики-десятки и рыжички-пятерки; откуда-то вынырнули даже давно забытые платиновые империалы и полуимпериалы прошлого века.
Хорошо тем, у кого сохранилась звонкая наличность, а что делать тем осторожным, кто хранил капитал в царских займах, промышленных акциях и сообразил держать их дома, а не в банковских сейфах, откуда им уже не было возврата? Хоть и объявлены ценные бумаги просто кипой бесполезного хлама, и для них нашелся сбыт. Юркие или преувеличенно солидные на черной бирже и в кафе, оказывается, интересовались и акциями, и царскими займами. По умеренной цене, понятно. Когда обрадованный продавец, получивший за свой разноцветный хлам новенькие хрусткие совзнаки, разнеженно спрашивал: «А скажите, сударь, куда вам эти ценности?», сударь шепотком отвечал: «Иван Иванович интересуется».
А кто такой Иван Иванович и почему он интересуется — неизвестно. Раз берут, так спеши продать… А может, не спешить? Может быть, еще повысятся? Вот звонкую монету начинают выпускать — это ведь валюта! Отчеканили серебряные полтинники, и никто их не прячет— красота! Выпустили даже серебряные рубли. Да что рубли! Советские рыжики — золотые десятирублевики— люди видели… Ну, раз такое дело, значит — всерьез, значит — надолго.
Казалось внимательному наблюдателю, что, описав полный круг, возвращается все к прежнему. На тот же мотив, что пели героическую «Смело мы в бой пойдем за власть Советов» вновь зазвучало «Белой акации гроздья душистые». Неужели вернулись невозвратимые времена? Вот и диалектика ваша, хе-хе…
Зашевелилась и Марьина роща. Вновь развертывались захиревшие было трактиры, превращаясь в своего рода биржи и клубы для торговых людей. Много их стало, торговых людей, падких на легкий хлеб и готовых сорвать везде и всюду.
Осторожно, с оглядкой развертывал свое дело Петр Шубин. Как убили налетчики Ильина, совсем ушел он в свою раковину, решил отсидеться, не очень-то надеясь на свое «крестьянское происхождение». Происхождение— происхождением, а трактир — трактиром… Не то чтобы закрылся «Уют», а был он в годы гражданской войны скромнейшей чайной. Его и терпели. Пересидел Шубин трудные времена и теперь исподволь возвращал «Уюту» его былую славу. А время было такое, что вновь появились в Москве всякие необычные люди всяких необычных профессий.
Этот человек худ, высок, сутуловат. Неряшливая копна седых волос. Сюртук, когда-то принадлежавший к породе корректных, засален, полы обтрепаны, воротник обсыпан перхотью. Белья нет; грязная бумажная манишка и когда-то черный шелковый галстук маскируют волосатую грудь. Руки грязны; тонкие пальцы нервно сжимают переплет книжки. На ее корешке заметная надпись: «Психология». Впрочем, книга меняется, бывают «Астрономические вечера», «Интегральное исчисление» и даже журнал «Спиритуалист» за 1910 год. От человека пахнет водкой и кислятиной. Не требуется большой наблюдательности, чтобы определить в нем опустившегося интеллигента.