Выдыхаю я только тогда, когда мы с подругой оказываемся на улице. Чудо старинной архитектуры – театральный институт имени Хельги Уве, оно же трёхэтажное белое здание, построенное пару веков назад в викторианском стиле, всё дальше и дальше удалялось от наших спин.
Сладкий августовский ветер, растрёпывал мои короткие, идеально ровно подстриженные волосы, агатовой волной спадающие на плечи, а вместе с ними и дорогое платье от какого-то там Германского бренда. Обеденное солнце неприятно слепило, и я на секунду остановилась, чтобы достать из сумки футляр с солнцезащитными очками. Тонированные тёмные стёкла в обрамлении чёрной блестящей рамы с железными дужками, подействовали, как спасательный круг. С моими чувствительными глазами я даже в пасмурную погоду постоянно щурюсь, не говоря уже о ярких дневных лучах. А уж про нарезку лука я вообще молчу. Слава вселенной у нас есть личный повар, и мне не приходится обременять себя такими вещами, как готовка.
Ролли очень нервничала из-за нашей секундной остановки и её опасения подтвердились. Среди проходящей мимо толпы учеников, я заметила три хорошо знакомые фигуры: первой из них была Юта Сомер, распустив свои серые длинные волосы, она уверенно шагала в короткой юбчонке, открывающей вид на тату на правой ноге. Оно начиналось от лодыжки и тонкой волной скрывалось под сиреневой вельветовой тканью. Сотня написанных в столбик слов на различных языках. Однажды мне удалось увидеть «любовь» на английском и «боль» на шведском. Ходят слухи, что татуировка идёт намного выше, затем сворачивает и оканчивается на груди в форме сердца. И чем дальше, тем откровенней слова. Проверить это было действительно сложно. На физкультуру девушка никогда не переодевалась, так как имела постоянное освобождение по причине какой-то болезни, и всегда носила только закрытые топы.
Так же пара чернильных рисунков располагалась на кистях. На одной - кости, проецирующие те, что действительно скрывались под кожей, а на другой - стебли цветов, опутывающие пальцы. Несмотря на вызывающую внешность и вечные замечания преподавателей, Юта уже успела снятся в небольшом сериале на ТВ, и даже принять второстепенную роль в весьма неплохом фильме, тем самым по успеху и развитию карьеры обогнав большинство выпускников.
По левую руку от неё шёл Базиль Деко: кудрявые чёрные волосы, лёгкая щетина, медовая, загорелая кожа и длинный нос, придающий изюминку образу, были теми причинами, по которым больше половины девчонок в городе сходили по нему с ума. И моя подруга в том числе. Парень приехал к нам из Парижа, что порождало множество споров с учителями по поводу его французского акцента и неправильного произношения немецких слов. Но он всегда ловко избегал ссор с учителями и никогда не парился на этот счёт. Какой бы не была погода, дождь или мороз, Базиль никогда не изменял своей белой рубашке (надеюсь, у него их несколько, просто одинаковых), на которой вечно расстегивал верхние пуговицы, обнажая кусочек тела, и закатывал по локоть рукава. Нет, конечно, во время похолоданий он носил пиджаки и даже куртки, но все прекрасно знали, что под ними скрывается.
Деко времени даром не терял, и на первом же курсе завербовал к себе в лучшие друзья не менее привлекательного и популярного Рето Дитцу, которой шёл сейчас рядом с ним, оживлённо о чём-то рассказывая.
Я неприлично долго провожала их взглядом, мечтая оказаться сейчас на месте Юты. Всем было известно, что особого интереса к парням она не пытает, так что на этот счёт я не переживала. В первый же день своего пребывания в универе, Сомер заявила, что поступила вместе со своей возлюбленной – начинающей художницей Эмми Россен, которой в свою очередь было всё равно на кого учиться, так что она решила пойти за компанию. В конце первого курса они расстались, и вторая покинула не только театральный, но и вообще страну. Тогда это было самой обсуждаемой темой. Говорят, на следующий день на лодыжке появилось первое слово – предательство.
И лишь когда троица скрылась из вида, так и не почувствовав испепеляющих взглядов, я отошла от ступора и взглянула на подругу. Её и без того тонкие губы были поджаты и побелели, а тонкие светлые брови съехались к носу. Несмотря на явную злость и зависть, в серых глазах читалась незаметная эмоция нежности и тяги. Понятное дело, что доставалась она никому иному, как Базилю.