Через пару дней Давид позвал меня в свой кабинет. Он нервничал. Без слов перегнул меня на стол, сдирая штаны и трусы. Всхлипнула, не в силах сдержаться. Я знала, что должна отработать долг. Именно так. Стиснула зубы, стараясь подавлять рвущиеся наружу всхлипы, что рвали горло и грудь. Больная хватка на ягодицах, сжимает их, не рассчитывая силу, причиняя боль. Зашипела, когда он всунул один палец в меня – сухую, неподготовленную, не желающую его. Затем последовал второй палец, причиняя дискомфорт и гранича с болью. Вытянул пальцы. Услышала смачный плевок. Он растер свою слюну между моих ног. Горячий член примеряется, входит, приносит неприятные ощущения на грани.
- Бля-я-я-я… - тянет надо мной. – Ладная какая...
Толчки становятся напористей, мнет мне ягодицы, больно сжимает за талию. Кажется, это происходит в другой реальности, не со мной. Вцепилась руками в столешницу, ее ребро впивается мне в живот и бедра. Смотрела на часы. Тикают громко. Следила за стрелками. Никогда еще время так медленно не ползло. Секунды длились веками. Он имел меня ровно пять минут и двадцать две секунды. И на каждый его толчок я беззвучно шептала: «Убью». Кончил мне на спину, шлепнув по ягодицам. Меня всю выворачивало, выкручивало наизнанку. Хотелось впиться в его лицо и шею зубами.
- Хороша, - хрипло сказал Давид.
Я лежала несколько минут. Казалось, час или два, не в силах пошевелиться. Чувствуя себя униженной, использованной, опустошенной. Без права на отмщение. Вообще без каких либо прав. Безропотной игрушкой, телом, куклой, которой вертит, как пожелает бандит - богатый, наделенный властью, не знающий чести. Бесчеловечный. Запугивающий. Считающий, что за деньги можно купить все, продать все. Закрыть глаза, рты, задать тон нужным эмоциям. Руководить другими, дергать за нужные ниточки. Как кукловод. А я – очередная марионетка.
Слышала, как он ходил по кабинету, наливал себе дорогущую выпивку. Шелестел бумагами.
Оделась. Медленно повернулась, руки тряслись. Давид вальяжно развалился в кресле, на захламленном красивом столе лежали бумаги, стояла бутылка коньяка. В одной руке он держал стакан, на дне которого плескалась янтарная жидкость – насыщенного цвета, красиво играющая в бликах света и гранях стакана. В другой – держал пистолет, направленный на меня. Черным дулом смотрящий прямо в тело, заряженный смертельной пулей. Отчего – то мне казалось, что он тяжелый. Я никогда не держала в руках оружие, а мои знания о нем ограничивались лишь просмотрами боевиков с Арнольдом Шварцценнегером и компанией. Мужчина прожигал взглядом. Мое сердце замедлилось, как и вдохи.
- Это – Глок. Глок 17 — австрийский пистолет. Особенностью конструкции пистолета является отсутствие флажка предохранителя и курка. Пистолет большей частью сделан из высокопрочного термостойкого — до 200 °C — пластика. Благодаря этому - легок и чрезвычайно прочен. Принцип действия — «выхватил и стреляй», предохранителя нет, однако выстрел не произойдёт без полного нажатия спускового крючка «безопасного действия», - заговорил Давид, покрутив оружие в руках. – Я это к чему, малышка. Не делай глупостей. Никогда. Не смотри на меня так. Свободна!
На негнущихся ногах покинула кабинет. Сразу же вышла из здания, которое давило, было моей клеткой. Домой. Отмыться. Но и там я чувствовала его незримое присутствие. Наследил. Пропитал своим запахом стены. В моей груди жгло кислотой - от собственной беспомощности, бесполезной ярости, горечи и понимании того, что я - никто.
День сменялся новым, как ошалелая, искала полезную информацию. Скачивала на старенькую флешку все доступные файлы. Скучная документация, ничего секретного, все чисто и прозрачно. Я понимала, что могу погубить себя. И не только. Но моя ненависть к этому человеку росла с каждой секундой, с каждым моим вздохом. Как и боязнь. Я боялась его, потому что он был бандитом, отъявленным головорезом. Временами Давид приходил в контору, окидывал нас страшным, нечеловеческим взглядом – стеклянным, холодным, лишенным чувств. Я замечала брызги крови на рубашке, манжетах, сбитые костяшки – у него, у его амбалов. Одних я видела часто, некоторые – появлялись и исчезали. И я верила, что могла оказаться когда – нибудь на пустыре, изуродованная, внешне и внутренне… Иногда Давид подходил ко мне, срывал с рабочего места, заводил в кабинет и закрывал его. Имел меня жестко, больно, быстро. Сбрасывал пар. Это происходило редко, но ломало меня будто впервые. Как катком по мне проходился, стирая из реальности.