Завертела головой в поисках путей отступления. Едва слышно вырвалось: «Влад». Картинка сложилась в голове, щелкнув – он знал, что Эмиль не просто так появился со Светой. Он знал, что Света – моя подруга, соседка, я ее хорошо знаю. И я бы пошла за ней, черт подери, если б вместо Белецких был кто – то другой. Резко развернулась, в тот момент, когда Света бросилась ко мне, чтобы схватить за руки, задержать. Выбежала из беседки.
- Не дури, Мари! Он убьет тебя! – донесся сдавленный голос подруги.
В туфлях, что натирали, с высокими каблуками – бегать крайне неудобно. Когда за кустами мелькнула бесшумная тень, нервы сдали, я сбросила туфли и побежала на свет, в сторону особняка, что возвышался угрюмой крепостью. Из кустов метнулась крупная тень, меня ухватили, зажав рот огромной ладонью и затаскивая в тень деревьев, за аллею. Даже пикнуть не успела. Затылком впечаталась в твердое тело – будто об бетонную стенку приложилась. Замычала, замотала ногами, пытаясь лягнуть того, кто схватил, царапала его руки и пальцы, пыталась ухватить за волосы, что стрижены слишком коротко.
- Марианна, я – Елисей, работаю на Ледновского, - зашептал в ухо приятный мужской голос; я слышала это имя от Влада.
Именно человек по имени Елисей должен был дать подробные инструкции моей бабушке. Высокий крупный мужчина, с голубыми глазами, что стоял около Ледновского в то злополучное утро. Постепенно обмякала в его сильной, но аккуратной хватке. Тело била крупная дрожь, знобило, не смотря на горячее тело, в которое была вжата. Всхлипывала. Воздуха не хватало. Перед глазами начинали прыгать бурые пятна.
- Так, девочка, молодец, - снова зашептал Елисей. – Отпущу тебя, только без резких движений и звуков.
Закивала, мужчина ослабил хватку, освободил мне рот. Сделала вдох, повисла на руках Елисея.
- Идти сможешь? – спросил он.
- Смогу, - кивнула, чувствуя, как трясутся поджилки под коленками.
Елисей повел меня, петляя среди деревьев, кустов, обходя аллеи и беседки, слишком открытые полянки. Со всех сторон доносились вспышки смеха, звон бокалов, мужские и женские голоса. Елисей вывел меня к задней части особняка, к веренице машин. Около одной из них стоял Ледновский, чуть поодаль – сновали крупные парни в костюмах, проверяя периметр, еще часть – просто рассредоточились по два – три человека, что – то обсуждая и осматривая цепкими взглядами округу. Влад отсканировал нас желтыми глазами, уголки его губ едва дернулись, поползли вверх, то ли в оскале, то ли в улыбке.
- Ты наткнулся на дикую кошку, Елисей? – спросил Ледновский.
Оглянулась на Елисея. Его правая щека и часть виска – испещрена парой глубоких бороздок – царапин, оставленных мной, окрасились в красный. Часть моих ногтей была сломана.
- Есть такое, - усмехнулся Елисей. – Так жене и скажу.
- П – п - простите, - пролепетала, переминаясь с ноги на ногу; Влад открыл дверь, кивнув – тут же нырнула в теплый салон, почувствовала его руку на моей попе.
Он помог мне, подсадил. Елисей обосновался на водительском месте. Мы выехали в сопровождении еще трех машин. Начинала понемногу успокаиваться. Все же, с Леднвским чувствовала себя более защищенной, хотя он меня и отдал на растерзание Белецким. Уловила взгляд мужчины на своих ногах. Зазвонил его телефон, он отвлекся.
- Да, знаю. Елисей говорит, двоих, - отрывисто говорил Влад. – Два? Белецкие? Дубинины? Выясни. Сегодня, - мужчина отключился, обратился к Елисею:
- Марк говорит, предотвратили две попытки похищения.
- Выясняем, кто. Профи, однозначно. Двоих наших уложили, пятеро – раненых, - кивнул Елисей, многозначительно переглянувшись с Ледновским и едва заметно кивнув в мою сторону.
И я была благодарна Елисею – мужчины замолчали. Эта информация не для моих ушей. Я предпочитаю спасительное неведенье. Похоже, я выглядела слишком запуганной и бледной. Кажется, из меня выпили все силы, осушили до дна. Дернулась, когда рука Ледновского - горячая, прожигающая кожный покров, - легла на мое бедро, слегка сжав. Убрала его руку.
Когда мы вернулись в загородный коттедж, я долго парилась в горячей просторной ванне, плакала и думала. Ледновский без раздумий подверг меня опасности. Хотелось быть уверенной в том, что он наверняка знал, что делал. Что для него чужая жизнь имеет хоть малейшее значение.