- Марианна, - повторяет Давид, смотря со злобой.
Сглатываю ком в пересохшем горле, поджимаю губы. Горло все еще держит судорога, будто он невидимо имеет власть надо мной и душит руками. Вижу за его спиной движение, в проеме появляется крупная туша Дубинина, заслоняя и без того тусклое освещение. Отец Давида. Почему у них разные фамилии? Возможно, так нужно для их криминальной деятельности?.. Я – всего лишь марионетка, продавщица с квартала – гетто, которая оказалась не в том месте, не в то время. По сути, я не должна была быть там, в пафосном ночном клубе для богачей. И вот куда меня завела просьба моей подруги помочь. Уже покойной подруги. Как скоро я встречусь с ней?..
Слукавлю, если скажу, что я хочу умереть. Когда человек максимально приближается к смерти, к той черте, которую переступишь, и пути назад не будет, - он передумывает. Всегда. И готов драться за свою жизнь, сражаться за шанс выжить до последнего. И все проблемы уже не кажутся таковыми. Так, пустяки. То, как смотрел на меня Дубинин своими поросячьими глазками, почти теряющимися на лоснящемся крупном лице… Он считал меня уже покойницей.
- Давид, мальчик мой, - скривился он. – Ты всегда был самым сентиментальным из нашей семьи… Девочку нужно отправить на курорт. Мальчики помогут оформить.
Сердце перестало биться. Определенно, выражение «отправить на курорт» - совсем не значило, что я полечу куда – то на острова, греться на солнышке, с видом на бескрайний океан…
Хотелось завыть, но мое тело будто сковало. Я не могла двигаться, не могла говорить. Дышала через раз. В уголках глаз скопились слезы, резало, будто в них песок, но боли не ощущала. Давид смотрел на меня минут пять, не мигая. Страшно. Не прерывал наш зрительный контакт. Потом ринулся ко мне, больно хватая за предплечье, поднимая, таща за собой. Я едва перебирала ногами, почти повисла на его руках. Он втолкнул меня в еще одну полуразрушенную просторную комнату, взирающую пустыми темными окнами без стекол. В центре сидел Влад, на стуле, связанный по рукам и ногам, избитый, в синяках, ссадинах, кровоподтеках, в порезах на груди и руках. Светлая рубашка разодрана, окрашена в красные пятна. Его голова была опущена. Около стены стоял Самир, не скрывая разочарования и досады. С другой стороны - еще пару человек. Влад отреагировал на звук, поднял голову, прищурил глаза, смотрел на меня. Зверь. Дикий зверь. Таких невозможно приручить. В его желтых глазах – сдерживаемая ярость, которая ждет своего часа.
- Ты что, специально их злила, - хрипло говорит он; я содрогаюсь от звука его голоса, что отбивается от голых стен и обрушивается на меня.
Начинаю беззвучно плакать, кривя губы, закрывая глаза. Тело трясет, словно через меня пропускают разряды тока. Окатывает кипятком. Затем – все холодеет. В глазах – прыгают пятна, уменьшаются и увеличиваются попеременно.
- Зачем ее привел. Отпусти, - говорит Влад. – Это наши счеты. Отпусти девочку. Что ж ты за дерьмо такое.
Давид толкает меня вперед. Падаю, изворачиваюсь, подставляю руки, чтобы не удариться от испещренный обломками пол лицом. Слышу хруст под ногами Давида, каждый шаг отдается в моих ушах, как взрыв. Слышу глухие звуки ударов. Он бьет Влада. Кричу. Горло рвется от силы крика. Останавливаюсь, лишь когда получаю оплеуху, голова дергается назад, минуту моргаю, чувствую оглушающий звон. Давид. Близко. Смотрит на меня, кривиться.
- Что ты за баба такая! – выплевывает в лицо. – Чем он лучше? Его руки так же в крови! Его грохнут, понятно?!! И тебя вместе с ним! Закатают в бетон! Дура!
- Ты – больной, - мой голос – хриплый, не узнаю его. – Ты – больной урод! Я – не Лена, не твоя жена. Ты виноват в ее смерти, только ты. И ни одна женщина в мире не изменит тех чувств, что ты испытываешь!