Он замахивается, его глаза страшно округляются, но он резко останавливается, когда слышит визгливый женский голос:
- Что здесь происходит? Ростик?! Давид? Самир…
- Мама, - одними губами говорит Давид, переводя недоумевающий взгляд на Самира.
Тот тоже выглядит опешившим. Молчание затягивается. Все смотрят друг на друга, переглядываются. Вижу Аурику – мать Давида и Самира. Рядом с ней – Эрика, их сестра. Черноволосая, стройная, высокая. Ее лицо – будто пластиковое, с насыщенным макияжем, приторным. Как кукла. Зрачки – расширены. Она вертит головой, хихикает.
- Лучше б он был с любовницей, мама, - сипло говорит Эрика, получает звонкую пощечину от матери, переводит взгляд на появившегося в неровном проеме Дубинина, хихикает:
- Привет, папочка.
- Идиотка, - говорит Дубинин. – Какого ты приперлась сюда, старая дура?! Ребята, проводите их.
Его голос звучит опасно, с нотками ярости. Аурика слегка пошатывается, пятиться назад. От стены отлепляются амбалы, двигаются в их сторону.
- Скотина ты, Ростик! Урод! Совратил меня в 14 лет! Я родила тебе троих детей, и ты и их жизни испортил! Ничего в тебе нет человеческого! Я больше не боюсь тебя! – визжит женщина, подается вперед, мгновенно выуживая из миниатюрной сумочки пистолет, направляет на мужа, стреляет.
Все происходит в доли секунд. Растягивается как в замедленной съемке. Выстрел оглушает, вздрагиваю, ноги подкашиваются, я вновь падаю на бок, на острые камни. Боли нет. Перед глазами мелькают ноги, мужские ботинки. Вижу элегантную брендовую женскую туфлю. Красного цвета. Ненавижу красный цвет. Цвет крови, агрессии. Обжигающий, режущий мясо до кости. Неприятный. В европейских культурах – символ свободы, мужества и отваги, радости и праздника. Ненавижу красный. Это ярость и смерть. Какофония звуков обрушивается на меня, размазывая по щербатому полу. Слышу крики «Лежать!», «Не дергаться!», «Лицом вниз!», ругань. Хочется выть, тошнота подступает к горлу, желудок скручивает спазмами. Чувствую горячие руки, меня поднимают, аккуратно, бережно, прижимают. Вдыхаю терпкий запах, тяжелый.
- Влад, - шепчу, вжимаюсь в его грудь носом, всхлипываю.
Глава 28
- Влад, - шепчу, вжимаюсь в его грудь носом, всхлипываю; суета вокруг – мимо нас.
Люди в экипировке снуют повсюду. Самир, Давид, другие амбалы – лежат лицом вниз, их руки скованы наручниками. Люди в черной форме, с оружием, обыскивают их. Похоже на спецназ, будто я смотрю очередной сериал про американских военных. К нам идет Тим.
- Долго ты, начальник, - ухмыляется Влад. – Староват я уже для таких игрищ… За девочкой чего не уследил?
- Ты еще в самом расцвете сил, Сергеевич, - хмыкает Тим. – Да за ней уследишь – то? Дикая, как кошка… Сильно испугалась, да, малая? – обращается ко мне; я в шоке.
Получается, Тим все это время работал под прикрытием.
- Тим – опер, - говорит тихо Влад, будто читает мои мысли. – Они давно охотились за Дубининым и его бандой. Теперь бумажками будешь заниматься? Не наскучит? – смотрит на амбала, совсем не похожего на сотрудника органов правопорядка, больше – на братка из 90 – х.
- Ах ты, продажная собака! – кричит Самир и начинает скулить, получив под ребра тяжелым ботинком.
Тим не обратил на него никакого внимания. Вжимаюсь во Влада сильнее, чувствую тепло его кожи, которое передается и мне, заполняет наравне с чувством счастья. Все закончилось. Мы живы…
Трусь об его жесткую щетину, как кошка. Меня рвет изнутри от пережитых событий, слезы льются рекой, тихо всхлипываю. Не хочу плакать, но и остановиться не могу… Влад гладит меня по голове, словно я – дитя, что разбило коленку из – за импульсивности. Чувствую на интуитивном уровне взгляд – темный, разъедающий ненавистью как кислотой. Поворачиваюсь – Давид. Его лицо искажено болью со жгучим желанием уничтожить нас. Если он когда – нибудь выберется из тюрьмы, то жизнь свою положит, лишь бы стереть нас в порошок, разрушить до основания. Ярость и слезы застыли в его черных, как сам Ад, глазах. Меня передернуло, липкий страх расползался по позвонку. Ледновский заметил мою мелкую дрожь, перехватывая взгляд Давида, отводя его от меня. Среди разбитых кирпичей, щебенки, строительной пыли и прорывающейся травы замечаю что – то блестящее… Это пистолет… Очень похоже на Глок 17. Наверное, он имел для Давида особое значение. Впрочем, как и для меня. Я до сих пор помнила его наставления, как он запугивал меня: «Принцип действия — «выхватил и стреляй», предохранителя нет, однако выстрел не произойдёт без полного нажатия спускового крючка «безопасного действия»».