Я потеряла своего солдата.
Не потому ли бабушка всё время предупреждала меня держаться подальше от этой жизни?
— Abuelita… Как бабушка? Мам, я потеряла мишку, которого она мне прислала. Черт! — я срываюсь, впадая в панику. — Он был со мной в вертолете, но я потеряла его, когда мы упали. Как она? С ней всё в порядке?
— Вайолет, она жива. И мы еще успеем поговорить обо всём этом позже. Сейчас необязательно обсуждать что-то еще. Я просто хочу посмотреть на свою младшую дочь и сказать ей, что я люблю её, — она сдавленно всхлипывает и приглаживает мои волосы. — И что я горжусь ею.
Шмыгая носом, я тихо плачу вместе с ней. Надежду на мамино принятие я похоронила уже давно. И всё же одной этой фразы достаточно, чтобы наши трудные отношения поднялись из пепла.
— Papá estaría orgulloso de ti.
Папа бы тобой гордился.
Вот оно. Знакомая буря возвращается и закручивается у меня в груди. Я прижимаюсь к ним, позволяя ужасу накрыть меня целиком. В больничной палате мама и сестра обнимают меня с двух сторон.
В памяти всплывают Кейд, Букер и Касл. Их когда-то прекрасные, живые улыбки тонут в кровавой тьме. Я сжимаю простыни в кулаках и закрываю глаза — грудь сдавливает. По телу пробегает крупная дрожь: я достигла своего предела.
— Теперь я понимаю, что ты чувствовала, мам, — хрипло шепчу ей в плечо.
— Что ты имеешь в виду?
— Я его любила, — признаюсь. — Любила всем сердцем, а теперь его нет.
— Кого, mija?
Я не отвечаю. Мама потеряла любовь всей своей жизни, и я тоже.
Когда меня снова накрывает, я отказываюсь от прозвища «Неуязвимый Солдат».
48. ВАЙОЛЕТ
После тяжелой ночи слез и неверия наступает утро. В этот раз, когда я открываю глаза, в углу палаты стоит Адам. Я смотрю на него и замечаю, что он всё еще в той же одежде, что и вчера вечером. Сколько он здесь пробыл?
— Я отправил твою маму и сестру домой, чтобы они приняли душ. Так что сейчас здесь только я. — Адам подходит ближе. Его голос — самый мягкий из всех, что я когда-либо слышала. Эту его сторону он мне никогда не показывал. Обычно Адам — эгоистичный, лишенный сочувствия придурок, но сейчас передо мной человек, потерявший отца. Я слишком хорошо знаю это чувство. Его жизнь изменилась навсегда из-за утраты того, кого он постоянно отталкивал. Уверена, это разъедает его изнутри.
— Можно я сяду рядом с тобой? — он указывает на стул, на котором спала моя мать.
Я киваю.
Мы сидим в напряженной тишине. Шаги медсестер и врачей, снующих туда-сюда, звонки телефона в реанимации и писк моего кардиомонитора сливаются в белый шум. Мы молча смотрим друг на друга, будто оба пытаемся подобрать слова, одновременно пытаясь справиться с горем.
— Я рад, что ты вернулась домой и что с тобой всё в порядке. В Германии тебе уже прооперировали ногу. Врачи хотели ампутировать, но твоя мама и Слейтер настояли на том, чтобы её сохранили. — Он бросает взгляд на мою лодыжку и проводит подушечками пальцев по простыне. — Тебе больно?
— Да… — знакомый нож в груди снова проворачивается. — Но не физически. — Я не могу скрыть пустоту в голосе. С трудом сглатываю и массирую ноющие виски, когда он подходит ближе. Тяжело вздохнув, Адам прочищает горло. Белки его глаз покраснели.
— Что произошло там? Если ты не готова рассказывать, я пойму. Я просто хочу знать, к-как… о-он… — Адам срывается. Он прижимает кулак ко рту, будто стыдясь собственной слабости. Вина слышна в каждом слоге. Ему не нужно это произносить. Я перебиваю его.
Не думаю, что когда-нибудь буду готова рассказать эту историю тем, кому «положено знать», но Адам заслуживает правды.
— Разведка обнаружила местонахождение особо важной цели. На него ведут охоту многие страны, не только Соединенные Штаты. Наша группа взяла на себя миссию под командованием твоего отца. Мы готовились к этому моменту месяцами, подбираясь всё ближе и ближе. Всё, над чем мы работали, вело именно к нему. Мы погрузились в вертолет за считанные минуты. И уже на подлете к цели по нам открыли огонь боевики. Они бросили всё, что у них было, чтобы сбить нас, и пилоты сделали то, что должны были. Пытались вывести нас в безопасную зону, уклоняясь от ракет и очередей… но один неверный маневр — и мы врезались в горы.
— Дерьмо, — гневно шипит он.
С пересохшим языком я продолжаю пересказывать худший день в своей жизни.
— Кейд, Шейн Букер и я оказались единственными, кто выжил после крушения. Я тогда подумала, что нам повезло… — голос срывается, гримаса искажает моё бесстрастное лицо. — Но я ошибалась.