Под сомкнутыми веками проступают слезы.
— Эй, Вайолет. Тебе не обязательно продолжать, если ты не готова. — Адам вымученно улыбается и гладит меня по спине, но я дергаюсь, отстраняясь.
Нет. Я обязана произнести это вслух. Таков мой долг.
— При крушении мне почти оторвало ногу. У Кейда был вывих плеча, Шейн отделался менее серьезными травмами. Они сделали всё возможное, чтобы вытащить как можно больше наших погибших братьев, прежде чем нас вытеснили боевики. — Я указываю на повязку на лице. — Я получила пулю в лицо, но это было лишь касательное ранение. Ходить я не могла, поэтому мастер-сержант нес меня большую часть пути, пока мы отступали. Через несколько часов они нас настигли. Надвигалась буря, и всё стало еще опаснее. Как только один из них крикнул в нашу сторону, скорее всего давая знать своим, что нашел нас, Шейну выстрелили в голову. Он погиб мгновенно. Мы с Кейдом пытались отбиться, но их были сотни — армия против двоих.
Я впиваюсь зубами в нижнюю губу, пересказывая произошедшее. Руки и пальцы дрожат, я делаю глубокий вдох и выдавливаю следующие слова.
— У нас кончились патроны. — Я качаю головой, и то же безысходное чувство, что накрыло меня тогда, возвращается. — Ливень лил стеной, и… Кейду пришлось сделать выбор. Он поступил так, как на его месте поступил бы любой командир. Я пыталась его остановить, но мы оба понимали: если он не столкнет меня с холма и не отвлечет их на себя, нас убьют за считанные секунды. Ему нужно было действовать мгновенно. Враги не щадили и не отступали.
Я смотрю на Адама, встречаясь с его разбитым взглядом. Проглатываю ком в горле и беру себя в руки. Я опускаю ту часть, где Кейд попрощался со мной.
— Когда я пришла в себя после падения, я еще раз посмотрела вверх и увидела, как они добивают его. Выстрел в грудь — и сразу взрыв. После этого я его больше не видела. План Кейда сработал, и я выжила, но ценой стала его жизнь.
В следующую секунду Адам наваливается на меня, крепко обнимает и утыкается лицом мне в шею, рыдая. Его нос касается кожи, руки смыкаются вокруг меня. Я глажу его по спине, пряча эмоции, пока Адам проживает собственные.
— Спасибо, что рассказала, — всхлипывает он.
Я киваю и обнимаю его крепче.
Мы сидим так несколько минут, утешая друг друга без слов — молчанием, в котором есть и горе, и понимание.
Когда он отстраняется, выражение его лица меняется. Боль остается, но в ней появляется смирение. Он засовывает руку в карман, другой проводит по лицу, вытирая слезы. Румянец заливает нос, глаза и щеки, пока он смотрит в больничное окно.
— Ты всё время звала Кейда, — говорит он просто, так и не глядя на меня, уставившись на оживленную дорогу за окном палаты. Его пальцы отодвигают жалюзи, будто он ищет кого-то.
Моё сердце падает.
— Если ты пыталась скрыть, что любишь его, у тебя получилось плохо. Ты кричала его имя — снова и снова. Так, как я никогда раньше не слышал. Мне было больно видеть тебя такой. Тяжело было слышать, как ты срываешься. Очевидно, что твоё сердце принадлежало ему.
Я смотрю в его карие глаза, и меня накрывает стыд и вина. Я не думала, что этот день наступит, и уж точно не ожидала, что наш секрет выйдет наружу вот так — на чужой суд. Я мысленно готовлюсь к потоку оскорблений, к россыпи брани, вроде «шлюха» и «подстилка», но он остается невозмутим. Медленно подходит ближе и останавливается, вцепившись рукой в поручень кровати.
Когда я очнулась в Германии, и Слейтер подтвердил, что мы потеряли Букера и Кейда, мне было плевать, что все видели, как я превращаюсь в пустую человеческую оболочку, потерявшую смысл. Всё, что держало меня цельной, осталось в Кейде, и я никогда не верну эти части себя. В тот день я даже не пыталась скрывать свои чувства, но и раскаиваться не собираюсь. Думаю, теперь это уже не имеет значения.
Отрицать бессмысленно. Поэтому я говорю прямо.
— Я не буду сидеть здесь и говорить, что мне жаль, потому что это было бы ложью. Я люблю Кейда. Я безумно глубоко привязана к этому мужчине. Он любил тебя и каждого солдата, с которым служил, о чем тебе стоит помнить — он никогда не давал повода в этом сомневаться.
Адам отводит от меня взгляд. Его челюсть нервно подергивается, ноздри раздуваются. Он неторопливо лезет в карман и достает почти пустой пакет фисташек. Кидает одну в рот и жует.
Я сижу, стиснув зубы и теребя пальцы… изо всех сил удерживаясь, чтобы не сорваться. Мне хочется кричать, пока не захлебнусь. Плакать, пока не останется сил и сон не станет единственным выходом — только бы увидеть его снова. Я тоже хочу умереть.