Я снова поворачиваюсь к Адаму, ожидая, что он перейдет в режим атаки, разозлится и набросится на меня. Но он продолжает жевать, делая размеренные вдохи.
— Послушай… мне легко судить и обвинять тебя в этой странной ситуации, но правда в том, что мы с ним никогда не были близки. И, если честно, вряд ли стали бы. Зато ясно одно: ты любила его так, как мир никогда не поймет. Я просто хочу, чтобы ты была счастлива и берегла себя. И если бы мой отец был жив, я сказал бы ему то же самое.
Что?
— Ты не сердишься? Не чувствуешь злости?
— Сейчас я чувствую много чего, — отвечает Адам. В его голосе появляется резкость, но он держит себя в руках. — После мамы отец так и не женился снова. Не секрет, что он не позволял себе быть счастливым и глушил пустоту работой. Я никогда его не понимал… до сих пор. А теперь уже слишком поздно. Я должен был ценить его больше… если бы я…
Я качаю головой.
— Кое-кто однажды сказал мне, что в игру «Если бы» не стоит играть, потому что в ней невозможно выиграть, — перебиваю, пытаясь разрядить обстановку и снять с него груз вины.
Иногда при разводе родителей дети становятся побочным ущербом. Это та боль, которую я не испытывала, но хорошо понимаю. Он вырос в семье военного, и как бы ни расходились версии Пенни и Кейда, у Адама есть собственная.
Он усмехается.
— Знаешь эту поговорку — что начинаешь ценить только тогда, когда теряешь? Я поняла, что люблю его не потому, что он погиб. Я ценила его всегда — с первой нашей встречи. И то, чему он меня научил, я пронесу через всю жизнь.
— Я понимаю, — говорит он с легкой улыбкой.
Его телефон подает сигнал. Адам берет его, внимательно смотрит на экран, затем быстро отвечает.
— Твои мама и сестра вернулись, так что я пойду, — говорит он и убирает телефон в карман.
Я молча смотрю, как Адам собирает свои вещи, не представляя, как с ним прощаться. В следующий раз я увижу его уже на похоронах Кейда. От этой мысли сжимается горло, а под кожей начинает закипать злость.
— Спасибо, что пришел, — говорю глухо, чувствуя, как меня снова начинает ломать от горя.
У двери он вдруг замирает, и это сбивает меня с толку. Я думаю, что он сейчас уйдет, но Адам резко разворачивается и встает лицом ко мне, поджав губы. Я знаю этот взгляд. Он нервничает.
— Я встречался с Оливией за твоей спиной, — выпаливает он поспешно, с явным стыдом. Слова вылетают так быстро, что мне требуется мгновение, чтобы их осмыслить.
Моя рот открывается.
— Мы начали встречаться после того, как ты уехала на базовую подготовку. Я, конечно, мудак, но я не могу просто уйти отсюда, зная, что ты сейчас сказала мне всё начистоту, а я утаил правду. Я люблю Оливию… просто не хотел потерять тебя из-за этого.
Оливию?
Нашу общую подругу?
Он изменял мне?
Меня словно бьет под дых. Предательство жалит, мысли начинают путаться. Я должна злиться. Должна кричать на него за ложь, за то, что он заставил меня чувствовать вину, когда я двинулась дальше. Но при нынешних обстоятельствах… я просто сглатываю ком и решаю вернуться к этому потом. После того как я едва не погибла, всё остальное кажется таким мелким. Это из тех вещей, которые больше не имеют значения.
Я делаю глубокие вдохи, пока плечи и грудь не расслабляются.
— Ладно, — говорю, сцепив пальцы.
Его глаза загораются надеждой.
Не уверена, что после этого мы вообще будем частью жизни друг друга.
— И еще, перед тем как уйти. — Адам быстро подходит к черной плотной сумке, стоящей на кушетке, подхватывает её и осторожно протягивает мне. — Это твои вещи. Одежда и снаряжение, в которых тебя нашли рейнджеры.
Сердце пропускает удар, когда я открываю ее. Запах той трагической битвы в горах въелся в мою изодранную одежду. Я перебираю её, пока Адам молча наблюдает. Отодвигаю ботинки… и замечаю серебряную цепочку. Золотистый солнечный луч из-за моей спины падает на металл, заставляя её сверкать.
Это не мои жетоны…
Я ахаю. Сердце колотится так сильно, что я слышу, как пульс бьется в ушах, пальцы дергаются. Меня охватывает возбуждение.
Это то, что Кейд вложил мне в ладонь.
Я медленно достаю цепочку из сумки, затаив дыхание. Слезы срываются одна за другой, скользят по дрожащим губам и падают с подбородка. Когда я понимаю, что именно сделал Кейд, из меня вырывается болезненный смешок. Горько-сладкое чувство цепляется за душу, наносит еще один удар, прибавляя боли. Я вздрагиваю всем телом, кожа покрывается мурашками.
Это деревянная бабочка, вырезанная вручную, на серебряной цепочке — чтобы носить на шее. Я переворачиваю её, разглядывая тонкие линии на каждом крыле, и сердце замирает, пока внутри всё рассыпается.