После нашего танца я хотел встать на одно колено и попросить тебя стать моей женой, но струсил. Боялся, что ты просто сбежишь куда глаза глядят, если я это сделаю. Поэтому я изо всех сил гнал от себя тот вопрос, который сейчас не дает мне покоя. И я ужасно об этом жалею. Мне не следовало писать это письмо. Но вот моё признание. С того дня, как я сел за столик в закусочной, я был одержим желанием сделать тебя своей. Ты должна быть сейчас в моих объятиях на Райтсвилл-Бич. Даже здесь, посреди войны, мне мерещится запах песка и шум прибоя. Я вижу тебя в том самом голубом платье с нашего первого свидания на ярмарке. И вижу себя — на одном колене, перечисляющего тебе все причины, почему ты сделаешь меня самым счастливым, самым везучим и самым богатым мужчиной на свете, если скажешь одно короткое слово.
Надеюсь, это письмо не отпугнет тебя. Но если и так — я всё равно умру счастливым, поскольку ты подарила мне дни своей жизни. Просто знай: каждый раз, когда ты слышишь нашу песню, где бы я ни был… какие бы расстояния, мили или океаны нас ни разделяли — я рядом, танцую с тобой.
Скоро увидимся.
С любовью,
Грэм
Бабушка крепко прижимает плюшевого мишку к груди, слезы катятся по её щекам, хрупкие пальцы дрожат, цепляясь за голубой мех.
Она сидит и тихо плачет.
— Ты ведь не выбирала дедушку вместо него? — у меня сжимается горло. Глаза жжет, слезы подступают, застилая зрение.
Бабушка качает головой, не в силах посмотреть на меня, и переводит взгляд на дверь за моей спиной.
— Нет, mija. Я не выбирала твоего дедушку. Я выбрала Грэма.
Её слова заставляют меня замереть, и я делаю глубокий вдох, чтобы успокоиться. Глядя на потертую коричневую шкатулку со следами царапин, я убираю внутрь последнее письмо и закрываю крышку.
— Пообещай мне, Вайолет. Прежде чем выйти замуж, убедись, что это действительно тот самый. Иначе закончишь как я: замужем за мужчиной, который думает, что владеет твоим сердцем, хотя на самом деле в твоей груди пусто.
Я ошеломлена. Всю свою супружескую жизнь она любила мертвого мужчину.
За моей спиной открывается дверь. Я уверена, что это мама, поэтому даже не оборачиваюсь.
Она смотрит на мишку, расстегивает молнию — тайник, о существовании которого я не знала. Достает пожелтевший, смятый от времени лист бумаги и переворачивает его.
Это газетная вырезка.
Бабушка всё еще не смотрит на меня. Молча отдает старую газету, и я приоткрываю рот, когда впервые вижу Грэма.
Грэм Хантингс. Спецподразделение «Зеленые береты». Погиб при исполнении. 28 лет.
Он в военной форме, на фоне американского флага — как на любом выпускном армейском снимке. Фото черно-белое, но даже так видно, что у него светлые глаза.
— Знаешь, ты так похожа на мою внучку, Вайолет. Она сейчас проходит базовую подготовку!
Мой подбородок подрагивает, когда бабушка наклоняет голову.
Она уже не в ясном уме.
— Она смешная, сильная, любит печь. Думаю, вы бы подружились, — её голос дрожит.
Она не узнает меня.
Кем она меня считает?
Моё лицо теряет всякое выражение, плечи и спина опускаются, пока я сдерживаю ледяной ком внутри. Мне хочется просто рухнуть в её объятия.
Это слишком.
— Грэм? Это ты? — бабушка роняет плюшевого мишку, и тот падает на пол. Она теряет связь с реальностью, и боль внутри меня становится острее.
Сначала я думаю, что она обращается ко мне, но потом понимаю, что бабушка зовет кого-то за моей спиной.
Я резко оборачиваюсь, ожидая увидеть маму, но слова застревают у меня на языке.
Это Кейд.
Он стоит там: темные волосы зачесаны назад, одна прядь выбилась и упала на лоб. Его красивые, волчьи глаза сияют ярче, чем когда-либо. Он выглядит так же и в то же время совсем иначе.
Этого не может быть.
Я сплю?
Он здесь.
Смотрит на меня.
Кейд здесь, передо мной, дышит.
Он жив?
Или я вижу призрака?
— Прости, дорогая. Это Кейд. Кейд О'Коннелл. Он друг Вайолет, — говорит дедушка, появляясь за его спиной. На его лице — шок. Он смотрит прямо на меня, сжимая в руке телефон.
У меня темнеет в глазах. Всё начинает кружиться. В какой-то момент сила притяжения будто исчезает, а время замирает. Кажется, еще секунда — и я взлечу и исчезну в воздухе. Во рту и в горле пересыхает, слова застревают, тело не слушается. Сердце бьется рвано, сбиваясь с ритма. Кожа покрывается потом, комната сжимается до тесной коробки. Мне не хватает воздуха.