— Мне нужно ответить. Я сейчас вернусь! — дедушка выходит, тихо прикрывая за собой дверь.
Я размыкаю губы, пытаясь что-то сказать, но вырывается лишь бессвязный звук. Я не могу задать ни одного вопроса, хотя в голове их орет сотня.
— Я… К-Кейд…
Бабушка перебивает меня. Она хватается за трость и почти вскакивает с кровати. Откладывает мишку и с трудом поднимается. Я бросаюсь к ней, чтобы уложить обратно.
— Нет, mija. Это Грэм! Он вернулся! Посмотри, он прямо за тобой. Он пришел потанцевать со мной. — Её голос дрожит.
Она думает, что Кейд — это Грэм.
— Нет, бабушка, это не он, — слабо бормочу я. Ноги подкашиваются, тело с трудом держит меня вертикально.
Кейд ловит мой взгляд, и в уголке его губ мелькает слабая улыбка.
Я делаю шаг назад, с безумным желанием схватить лампу и швырнуть её в него.
— Я дома, детка. Прости, что так долго, — говорит он, подходя ближе и возвышаясь над нами обоими. Его одеколон проникает в мои чувства, и моё сердце снова глупо подпрыгивает, как и каждый раз, когда он смотрит на меня.
Что, черт возьми, происходит?!
Я мертва?
Мне снится сон. Это просто жестокий сон. Кошмар!
Бабушка медленно поворачивается ко мне, слабо опираясь на моё плечо.
— Ох… так это не Грэм? Ты уверена? — она слабо хмурится.
Я смотрю в её потускневшее, истерзанное горем лицо. Она будто просит меня подтвердить это снова, а я не хочу еще раз напоминать ей, что Грэм мертв.
Я знаю, она не выдержит, её старому сердцу не нужен этот удар.
— Бабушка, пожалуйста, вернись в постель.
Её губы опускаются и дрожат. Боль читается в каждом движении. Она делает неровный вдох, словно пытается отделить реальность от тумана, в котором застряла.
Кейд поворачивается ко мне.
— Я помогу.
Мои брови сдвигаются.
— Если не возражаешь.
Кейд достает телефон. Мы с бабушкой несколько секунд смотрим, как он быстро набирает что-то на экране. Почти сразу из динамика громко звучит «We Belong Together» Ричи Валенса. Он кладет телефон на прикроватный столик и выходит вперед.
— Потанцуете со мной, миссис Айла? — Кейд улыбается, слегка наклоняясь и протягивая ей руку.
Бабушка смотрит на меня, потом на него. На секунду замирает, обдумывая. Но музыка продолжается, напряжение в её взгляде постепенно уходит, и она протягивает Кейду руку.
Я передаю бабушку ему, их пальцы переплетаются. Они начинают медленно танцевать в такт мелодии, пока я стою рядом, прижимая салфетку к лицу, надеясь, что смогу удержаться и не потерять контроль прямо здесь.
Бабушка кладет щеку ему на грудь, наслаждаясь этим безмятежным, прекрасным моментом. Я наблюдаю, как они плавно покачиваются из стороны в сторону, время от времени щипая себя.
— Грэм… почему ты перестал писать мне? Ты заставил меня думать, что я больше не нужна тебе. Я так долго ждала… — Её глаза закрываются, и она прижимается к его груди чуть сильнее.
Когда песня затихает, бабушка улыбается, смахивая последнюю слезу со щеки.
— Теперь я здесь, — говорит он ей, глядя прямо на меня.
— Я знала, что ты вернешься, Грэм, — выдыхает она, запрокидывая голову.
В комнате повисает тяжелая, натянутая тишина. Мне становится невыносимо жарко; еще несколько секунд без свежего воздуха — и я упаду.
Бабушка смотрит на Кейда, держа его за предплечья с мягкой улыбкой.
— Мы теперь поедем на пляж? — тихо спрашивает она, и моё сердце сжимается в груди.
— Да, — отвечает Кейд тем самым низким голосом, который, как я думала, больше никогда не услышу. Он помогает ей лечь в постель, возвращает мишку в руки и подтягивает одеяло к груди. Бабушка смотрит на него с восхищением, пока по её лицу разливается спокойствие.
Я никогда, никогда раньше не видела её такой счастливой.
Как только бабушка устраивается в постели, она замолкает, не отрывая глаз от Кейда с застывшей, счастливой улыбкой. Кейд отворачивается и напрягается, когда натыкается на мой холодный взгляд.
Я вылетаю из спальни. Не знаю куда — знаю только, что мне нужен воздух. Врачи предупреждали о возможных галлюцинациях из-за черепно-мозговой травмы.
Это сейчас одна из них?!
Резко открываю входную дверь, и выбегаю на темную улицу. Я не обращаю внимания ни на ливень, ни на то, что промокаю насквозь. Обхожу деревья вокруг бабушкиного дома, пытаясь хоть как-то уложить происходящее в голове.