— Ладно, но почему ты вышла замуж за деда, а не за Грэма? — Любопытство гложет меня. Почему она осталась с дедушкой Рамоном, если любила этого Грэма?
Она снова улыбается, её светло-карие глаза сияют от гордости.
— Терпение, mija. По одному письму за раз. Хорошо? Тогда я и расскажу, почему выбрала твоего дедушку.
Я прикусываю внутреннюю сторону щеки.
— Ладно. По одному письму, — соглашаюсь, выпрямляясь в кресле, и целую её в щеку. — Напиши мне, когда захочешь, чтобы я прочла следующее.
— Конечно, Вайолет.
— Но можно задать еще один вопрос?
— Конечно.
— Он служил на флоте? Мы живем рядом с военно-морской базой, так что я предполагаю, что он был моряком.
— Нет, mija. Не на флоте. Грэм был «Зеленым беретом»7. Он присылал мне эти письма из Вьетнама.
— Ого, бабуль… солдат спецназа? — Я приподнимаю брови, бросая ей озорную ухмылку.
Неплохо. Бабуля, вперед!
Её щеки заливаются румянцем, и она хихикает, как подросток. Я не видела её такой улыбчивой с того дня, как поставили диагноз. Наблюдая за тем, как она светится, погружаясь в воспоминания, я обретаю покой. Если чтение этих писем дарит ей счастье в такое трудное время, я буду терпелива.
— Ты удивляешь меня, бабуль. — Я скрещиваю руки на груди и хмурю брови.
— Почему?
— Всю мою жизнь ты твердила мне держаться подальше от военных, а теперь говоришь, что любила одного из них?
Она замолкает. Её молчание красноречивее любых слов. Она не знает, что ответить, и обнимает мишку крепче, словно я задела за живое. Я не хотела этого, и решаю, что сейчас хороший момент, чтобы уйти.
— Увидимся позже, Abuelita, — наклоняюсь вперед и снова целую её в щёку.
— Que Dios te bendiga, te quiero mucho. (прим. пер. «Да благословит тебя Бог, я очень тебя люблю.»)
— Te quiero más. (прим. пер. «Я люблю тебя больше.»)
Она включает телевизор, пару раз переключает канал и откладывает пульт в сторону. На экране идет один из её любимых фильмов — «Бетховен».
— Пока, дедуль. Я останусь еще на один день, а потом уеду в Северную Каролину.
Он откладывает местную газету на колени.
— Мы очень тобой гордимся, — он улыбается и наклоняется к моему уху. — Она волнуется за тебя, но если служба в спецназе делает тебя счастливой, значит, и она счастлива. Просто дай своей матери время примириться с твоим решением. — Его голос и руки, лежащие на моих предплечьях, слегка дрожат, когда он шепчет.
Он знает, что мама не принимает моего решения служить, но в наши разногласия не вмешивается. Мне кажется, мама не понимает, насколько ценным достижением является пройти Отбор — жесткий и изнурительный комплекс испытаний, проверяющих силу тела и выносливость духа. Из более чем четырехсот кандидатов лишь тридцать были отобраны для перехода на Курс спецназа.
— Не беспокойся о наших с мамой отношениях, — успокаиваю я его.
Я выпрямляю спину, улыбаюсь в ответ и подавляю боль в груди, пока тревога за их благополучие колет мне сердце. Я не могу плакать каждый раз, когда их вижу.
— Я рада, что у неё есть ты, когда меня нет рядом, — говорю беззаботным тоном, делая ещё шаг к выходу.
— Сконцентрируйся на себе. Иди и свершай великие дела. А мы будем здесь, болеть за нашу внучку. — Он кладет веснушчатую руку на край своего ярко-красного мягкого свитера в клетку, поправляет очки для чтения и снова погружается в разгадывание кроссворда.
Я разворачиваюсь, подошвы моих ботинок тихо поскрипывают. Прежде чем уйти, в последний раз смотрю на бабушку, стараясь запечатлеть в памяти её образ — живой и счастливой. Она так сосредоточена на настоящем, наслаждается простыми вещами, вроде просмотра любимого фильма, в то время как яд медленно расползается по её венам.
Даже во тьме она улыбается.
Иду по коридору к выходу. По пути прощаюсь с медсестрой, которая ставит ей химиотерапию, и напоминаю позвонить мне, если что-то случится. Обычно меня не пускают сюда во время процедур, но в этот раз сделали исключение. Минут через пять я выхожу из больницы и направляюсь на парковку для посетителей.
Достаю ключи и дважды нажимаю кнопку, чтобы открыть свой белый седан. Устроившись на водительском сиденье, пишу маме.
Я:
У бабушки сегодня хороший день. Еду домой.
Мама:
Хорошо.
Удивлена, что она ответила так быстро. Я расцениваю это как знак попытаться поговорить с ней в последний раз перед отъездом. Уставившись в экран, листаю фотографии — привычка, к которой я прибегаю, когда нервничаю. Прокручиваю до самого верха и нахожу фотографию нас четверых — моей когда-то полной семьи: отца, матери и старшей сестры Изабеллы.