— Мам... со мной все будет в порядке.
— Ты не можешь этого знать! И если с тобой что-то случится, я не хочу быть той, кто скажет: «Я же говорила!».
— Мама! — я отступаю, когда её слова пронзают мне сердце. — Тогда не будь! — Я подавляю всхлип, готовый вырваться из груди. Как она могла такое сказать?
Она продолжает отдаляться от меня. Отворачивается, обхватывает себя руками, словно пытается успокоиться — пальцы цепляются за черный кардиган. У нее очень несправедливое мировоззрение. Все должно быть по её правилам, либо никак.
— Пожалуйста, мам. Я всё равно это сделаю, с твоего одобрения или без. — Я выпускаю из руки жетоны отца в кармане. Тянусь к ней, чтобы обнять на прощание, но она отступает и отрицательно качает головой. Её пальцы сжимают чётки так сильно, что костяшки белеют.
Зрение заволакивает, пока слезы наконец не скатываются по щекам. Я быстро смахиваю их, не желая показывать ей слабость — в моей решимости нет ни трещины.
— Будешь писать мне письма? — тихо спрашиваю, шмыгая носом, не скрывая в голосе надежды. — У меня не будет телефона, но письма я смогу получать. Уверена, иногда можно будет и позвонить. Как только я приеду, я наберу тебя, и…
— Не утруждайся. Salte de mi casa (прим. пер. «Уходи из моего дома»). — Она не отрывает взгляд от портрета отца, указывая на входную дверь за моей спиной.
— Мам? — кричу я. Кладу руку на грудь, чувствуя острую боль от желания обнять её. Она не обнимала меня с тех пор, как он умер... со дня похорон.
Наконец наши взгляды встречаются, но в её глазах больше нет материнской теплоты — лишь темная обида. Она перебирает кончики своих вьющихся, тронутых сединой волос, словно пытаясь удержаться от слов, о которых может пожалеть.
Я не узнаю эту сторону своей матери.
Она разговаривает со мной, как с чужой, в доме, где растила меня двадцать лет. Я оглядываюсь на кремовые стены, мебель, телевизор, перед которым смотрела ужастики, а она кричала, чтобы я переключила на её любимый сериал.
Я смотрю на кухню, где помогала маме печь флан каждые пару месяцев, когда она нервничала, или по особым случаям.
Потом мой взгляд падает на крестик, лежащий у меня на груди.
Я открываю рот, пытаясь унять дрожь в губах, чтобы попрощаться с ней в последний раз.
— Не делай этого. Ты мне нужна. Ты всегда будешь мне нужна, потому что я твоя дочь. Ты — единственная семья, что у меня осталась. Пожалуйста, мама…
— No entiendes? (прим. пер. «Ты не поняла?») Я отрекаюсь от тебя. Ты больше не Айла. Ты мне не дочь.
В комнате повисает гробовая тишина, пока до меня медленно доходит смысл её слов.
— Потому что я иду в армию?
— Да!
Я словно теряю опору, осознавая её решение. Она отрекается от собственной дочери. За то, что я хочу почтить память отца. Я искренне верю, что он гордился бы мной. Я не откажусь от своего решения ради кого бы то ни было.
Все эмоции и стресс, накопленные за время тренировок и вербовки, прорываются сквозь трещины в щите, что я выстроила. Я научилась оставаться сильной и справляться со всем, что преподносит жизнь, с тех пор как умер папа — ведь мужчины в доме не стало, и мне пришлось взять на себя эту роль. Я была опорой для матери в те дни, когда горе становилось для неё невыносимым.
Мама винит меня в его смерти. Она никогда не произносила этого вслух, но ей и не нужно. Она говорит это тем, что ни разу не обняла меня после похорон. Она кричит это своим отсутствием на всех моих выпусках, с тех пор как я пошла в армию. Я думала, ей нужно больше времени. Надеялась, что она перестанет видеть во мне девушку, ответственную за смерть её мужа, и снова будет относиться ко мне как к своей дочери... но я ошибалась.
— Ты не веришь, что я справлюсь? — выдавливаю дрожащим голосом.
Она пожимает плечами, глядя на меня пустым взглядом, пока её грудь тяжело вздымается.
— Прости, но теперь ты сама по себе.
По моей щеке скатывается горячая слеза, унося с собой последнюю надежду увидеть её на выпускном.
Она должна присутствовать там.
Отец должен был присутствовать там.
Я не думаю, что смогу всё это пережить без нее.
Когда она уходит от меня обратно на кухню, я цепенею.
Горло сжимается, будто меня ударили. Я быстро стираю боль с лица ладонью — слишком стыдно плакать перед ней.
С чемоданом в руке и армейским рюкзаком за плечами, я в последний раз выхожу из дома, где мне больше не рады.
С одним прощанием покончено; перейдем к следующему.
Я смотрю на часы на запястье — стрелки показывают, что у меня всего полчаса, прежде чем придется мчаться в аэропорт, чтобы не опоздать на рейс.