Я продолжаю судорожно хватать воздух, расстегиваю камуфляжную куртку, но молния заедает. Стону от бессилия, снова и снова дергаю её, но она не поддается.
Я качаю головой и сдаюсь.
— Пожалуйста. Сними её с меня. Сними, помоги мне. Пожалуйста, мастер-сержант!
Кейд реагирует мгновенно. Его огромные ладони накрывают мои, он дергает молнию и одним резким движением расстегивает её, срывая с меня куртку. Меня накрывает волной облегчения. Куртка падает на его стол. Делаю глубокий выдох, и Кейд притягивает меня к себе. Я обвиваю его крепкое тело руками, позволяя его запаху заполнить меня целиком. Прячась в теплоте кедра, я наконец позволяю себе рассыпаться.
В голову врываются образы отца, и я инстинктивно тянусь к своему лицу, словно хочу выцарапать их из глаз.
— Можно сломаться, Вайолет. Касл — хороший солдат. Черт… — говорит он и целует меня в макушку. Я всхлипываю у него на груди, вцепляюсь пальцами ему в спину. Дрожь не отпускает, и звуки, будто кто-то захлебывается собственной кровью, продолжают звенеть у меня в ушах.
— Кажется… я всё-таки не создана для этого.
— Мы не сдаемся, — отрезает Зверь жестким тоном. Я продолжаю впиваться ногтями ему в спину. Он не пытается меня остановить — наоборот, прижимает сильнее, будто хочет забрать мою боль себе. — Верь в то, что она справится, слышишь меня?
— Прости. Я не сдаюсь, просто… это несправедливо.
— Война всегда несправедлива, Марипоса. Она жестокая и беспощадная. Мы спасаем тех, кого можем.
Он держит меня так, кажется, долгие часы, медленно водя ладонью по моей спине круг за кругом, пока дыхание наконец не начинает выравниваться.
— Разрешишь называть тебя Кейдом?
Он кивает.
— Кейд. — Я поднимаю на него взгляд и тут же жалею об этом.
— Вайолет.
— Как ты не ломаешься?
Кейд отпускает меня, в его глаза возвращается холод. Он отворачивается, подходит к столу, и залпом, в три глотка, осушает бокал бурбона. Потом садится в кресло и смотрит на меня в упор.
— Нельзя сломать то, что уже сломано.
Он проводит рукой по волосам, будто хочет сказать больше, но сдерживается. Очередная вспышка молнии на миг освещает его кабинет — и снова темнота.
— Как ты привык к потере солдат?
Он смотрит на меня в упор. Его прежнее спокойствие сменяется чем-то темным и суровым.
— Тернер Свонсон. Тридцать два. Морской котик. Подорвался на самодельной бомбе. Джим Грей. Восемнадцать. «Зеленый берет». Застрелился из-за стресса. Прямо у меня на глазах. Рик Пирс. Двадцать пять. Спецназ. Погиб от гранаты на операции, которой командовал я. Дэймон Хоук. Двадцать два. Сгорел заживо, потому что мы, блядь, опоздали. Оуэн Перл. Убит двумя пулевыми ранениями, потому что замешкался. Фредерик Скофилд. Тридцать семь. Погиб на войне. Теперь ты понимаешь, почему я так чертовски жесток с вами? Почему выпуск почти недостижим? Почему все называют меня гребаным мудаком? Жестоким монстром?! Это чтобы спасти ваши жизни! — Он сжимает стакан и с силой бьет им о стол. Стекло скалывается, и я вздрагиваю от резкого звука. — Так что ответ на твой вопрос… как я привык к потере солдат? Я не привык.
Его плечи вздрагивают, будто Кейд пытается обуздать своих демонов. Он отводит от меня взгляд и смотрит на стол. Ладонью упирается в дерево, делает медленные, глубокие вдохи. Закрывает глаза — словно ему стыдно за себя, словно он не хочет, чтобы я видела, как ему больно, будто показывать, что война оставляет след и на нем, — запрещено.
Сегодня — первый раз, когда я вижу, как Кейд проявляет эмоции, не связанные с сексом. Теперь я понимаю. Он глубоко заботится обо всех, и ответственность за наши жизни тяжелым грузом лежит на его плечах. Я не могу представить, каково это — почти двадцать лет жить с таким стрессом и не иметь никого, с кем можно было бы об этом говорить. Был ли у него вообще кто-то?
Я подхожу к нему, прикусывая нижнюю губу.
— Ты не злодей. Ты Кейд О'Коннелл. Ты больше, чем спецоператор. Ты отец. Ты друг, брат.
— Когда все вокруг называют тебя злодеем, солдаты смотрят на тебя со страхом в глазах. — Он качает головой. — Ради бога, мой позывной — Зверь, — он усмехается, но улыбка не доходит до глаз. — Я и правда начал в это верить.
Он сжимает челюсть, и я вижу, как на его шее проступает вена.
— Не надо… — тихо выдыхаю я. — И это не страх. Это уважение. Ты — всё, что я только что сказала. И самое главное — ты живой человек со своими изъянами, и не обязан быть идеальным. Никто из нас не обязан. Ты — мужчина. — Я беру его лицо в ладони, заставляя посмотреть на меня. — Мужчина, которым я искренне восхищаюсь.