«В каждом сословии свои достоинства: добродетели владыки на троне не равны добродетелям обитателя хижины, и для того, кто распоряжается людскими судьбами, добродетели простолюдина могут обернуться пороками. Там, где находит счастье подданный, государь вряд ли обретет славу. <…> Умалчивая о совершенствах простых людей, История на скрижалях своих запечатлевает для потомков добродетели, изумившие мир, хотя чаще всего именно эти добродетели несут ему оковы».
Мария Антуанетта и король свято верили в незыблемость принципа абсолютной власти монарха. Но нация давно уже считала иначе; кто-то почитал за образец парламентскую монархию в Англии, кто-то — Соединенные Штаты Америки, где государство строилось и вовсе без королей. Но из заморских веяний Мария Антуанетта заимствовала лишь моду на рединготы и «детские» платья, а Людовик — знание английского языка. Король, как и королева, в сущности, тоже предпочитал жизнь частного лица и по-прежнему большую часть времени проводил на охоте (занятие хоть и королевское, но отношение к деятельности государственного мужа не имеющее) или в слесарной мастерской. И уставший от бремени монархической власти народ решил заняться «ремеслом короля», иначе говоря, отобрать у него власть. Поздно вечером 14 июля герцог де Лианкур, обладавший правом в любое время входить к его величеству, разбудил задремавшего короля и сообщил ему о взятии Бастилии. «Но это же бунт! — воскликнул изумленный Людовик. «Сир, — ответил Лианкур, — это не бунт, это революция».
Осознал ли Людовик значимость случившегося события? Рассказали ли ему, как опьяненная победой толпа носила, насадив на пику, по улицам Парижа голову коменданта Бастилии де Лонэ, добровольно открывшему ворота крепости? Как растерзала нескольких инвалидов из бастильского гарнизона, уговоривших коменданта не стрелять в народ? По словам историка Ж. Годшо, революция с самого начала осуществлялась под двойным знаком: идеалов свободы и равенства, унаследованных от философов, и избиений, унаследованных от насилия и произвола старого порядка. Почему записи того бурного времени в дневнике короля по-прежнему скупы? Что это: непонимание происходящего? Эмоциональная глухота? Избирательный аутизм, как предполагают некоторые современные историки? Страх, от которого не поднимается рука вывести на бумаге нечто большее? Вот несколько записей тех дней из дневника Людовика XVI: «Июль 1789. — Среда, 1-е. Ничего. Депутация от Штатов. — Четверг, 9-е. Депутация от Штатов. — Пятница, 10-е. Ничего. Ответ депутации от Штатов. — Суббота, 11-е. Ничего. Отъезд г-на Неккера. — Вторник, 14-е. Ничего…»
Не только Людовик не сразу понял значение происходящего. Как вспоминала маркиза де Ларошжаклен (урожденная де Дониссан), 13 июля в Версаль прибыли Буйонский и Нассауский пехотные полки, которых разместили в Оранжерее, а 14 июля полковой оркестр уже исполнял прелестные мелодии, и нарядная толпа с радостными лицами медленно прогуливалась по дорожкам. «Но я никогда не забуду, как неожиданно все изменилось, — писала маркиза. — К нам подошел господин де Бонсоль, офицер гвардии короля, и шепотом сказал: “Возвращайтесь, народ Парижа восстал, Бастилия пала; прошел слух, что народ двинулся на Версаль”. Мы тотчас отправились к себе в апартаменты. Повсюду веселье сменялось ужасом, в одно мгновение террасы опустели».
Утром 15 июля король, осознав случившееся, а также опасность, грозившую королеве и графу д'Артуа, стоявшими первыми в так называемом черном списке главных врагов восставшего народа, в сопровождении братьев пешком отправился в Собрание, где, стоя и без шляпы, пообещал немедленно убрать из Парижа и Версаля вызвавшие возмущение войска. «Я знаю, что создалось несправедливое предубеждение… Но я всегда со своим народом, и я вам доверяю. Помогите мне в сложившихся обстоятельствах обеспечить спасение государства», — по словам современников, сказал король, сорвав жидкие аплодисменты. Пешком, сопровождаемый толпой, время от времени восклицавшей «Да здравствует король!», Людовик вернулся во дворец. Говорят, по дороге к нему бросилась какая-то женщина с криком: «Ах, мой король, вы и вправду говорили искренне?» — на что его величество обнял незнакомку и произнес: «Да, милая, так будет всегда, и я никогда не изменю своего решения». И он действительно его не изменил.
Видя, что супругу ничто не угрожает, королева вместе с детьми вышла на балкон, за что удостоилась восторженных аплодисментов толпы. От нахлынувших на нее чувств она расплакалась. Полиньяк, гувернантка детей Франции, выйти вместе со своими воспитанниками не решилась. «Но мы-то знаем, что она в Версале! — выкрикнул кто-то в толпе. — Зарылась, как крот. Но мы сумеем ее достать!» Угрозы в адрес подруги заставили внутренний голос королевы, упорно напоминавший об опасности, зазвучать еще громче. Мария Антуанетта была убеждена в необходимости покинуть Версаль и уехать куда-нибудь поближе к границе, туда, где есть крепкие стены и надежный гарнизон. (Во время ночного совещания таким городом был признан Мец.) Однако далеко не все при дворе разделяли ее мнение: подробный отчет о парижских событиях еще не добрался до Версаля, и двор жил слухами. «Надеюсь, зло не столь велико, как его представляют. Спокойствие, царящее в Версале, убеждает меня в этом. Говорят, вчера господин де Лонэ был повешен, но это не точно: днем схватили человека, которого приняли за него», — писала принцесса Елизавета своей подруге маркизе де Бомбель.