Когда в 1783 году молодая художница Виже-Лебрен выставила в Салоне портрет Марии Антуанетты в белом батистовом платье, перехваченном в талии желтым кушаком из тафты, и в широкополой соломенной шляпе, разразился настоящий скандал. Придворная знать возмущалась, что на портрете королева одета как горничная, хроникеры упрекали королеву за отказ от шелковых платьев, разоривший французских производителей шелка. На легкие платья уходило больше денег: тонкие ткани быстрее изнашивались, быстрее приходилось шить новые… Дабы успокоить недовольных, Виже-Лебрен быстро заменила картину ее вариантом, изобразив королеву в традиционном придворном платье из серого шелка и в украшенной перьями шляпе. Однако портрет в белом платье с пышными рукавами и небольшим вырезом, обрамленным прозрачными воланами без всяких украшений, остался лучшим портретом Марии Антуанетты. Именно в нем художнице удалось передать ту естественность и свободу в обращении, что отличали королеву в узком кругу друзей, передать красоту, грациозность и элегантность молодой женщины, величественная посадка головы которой выдавала в ней королеву.
Зима 1783/84 года выдалась аномально холодной, и королева усиленно занималась благотворительностью, приучая к ней детей. Вместе с детьми она посещала приют для подкинутых младенцев, где дофин и Мадам Руаяль раздавали деньги из своих личных кошельков. Желание помочь ближнему у королевы всегда шло от сердца, она хотела, чтобы и дети ее, избалованные придворными, по-настоящему научились сострадать. Но так как королева продолжала играть и ездить на балы, злые языки утверждали, что благотворительностью она успокаивает собственную совесть.
Лето вознаградило королеву: инкогнито, под именем графа Хага, 7 июня в Париж прибыл Густав III, в свите которого состоял его ближайший друг — граф Аксель Ферзен. Мария Антуанетта недолюбливала Густава III; но, понимая, что ее счастье во многом зависит от него, постаралась сделать пребывание шведского короля во Франции как можно более приятным. Видя в Швеции традиционного союзника Франции, Людовик приветствовал праздники, устраиваемые в честь Густава.
Известие о прибытии графа Хага застало Людовик в окрестностях Рамбуйе; он прервал охоту и вернулся во дворец. Час был неурочный, и король, пожелавший переодеться, не застал на месте никого из слуг. Попытка одеться самостоятельно окончилась плачевно: грузный близорукий Людовик вышел к гостю в разных башмаках, доставив Марии Антуанетте немало неприятных минут. А никогда не придававший значения одежде Людовик лишь посмеялся над собственной рассеянностью. «Французский монарх самый добродушный, его лицо дышит искренностью», — говорил граф Хага.
Многие полагают, что именно летом 1784 года романтическое увлечение Марии Антуанетты красавцем-шведом перешло в иную стадию, мотивируя тем, что 27 марта следующего года, когда у королевы родился сын, Людовик XVI в своем дневнике написал: «Роды королевы. Рождение герцога Нормандского. Все прошло так же, как и с моим сыном». Подчеркивают, что титул герцога Нормандского не присваивался более трехсот лет. И ссылаются на запись, сделанную Ферзеном в дневнике после смерти Людовика XVII: «Это последний и единственный интерес, который у меня оставался во Франции. В настоящее время его больше нет, и все, к чему я был привязан, более не существует». Но если судить по письму Иосифу II, происхождение малыша, названного Луи Шарлем, у Людовика сомнений не вызывало: «Дорогой шурин, с величайшим удовольствием извещаю вас, что королева только что счастливо произвела на свет мальчика, которого я назвал герцогом Нормандским. Зная о ваших дружеских ко мне чувствах, уверен, вы разделите со мной мою радость».
Два месяца, что шведы провели во Франции, пролетели для Марии Антуанетты невыносимо быстро. Визит Густава пошел на пользу как Швеции, которой в случае конфликта с соседями была обещана финансовая помощь, так и Ферзену, для которого Густав III выхлопотал ежегодное содержание в 20 тысяч ливров, позволявшее не заботиться о хлебе насущном. (В 1788 году оно было сокращено до 13 тысяч, а в 1791-м отменено вовсе.) Едва именитые шведы покинули Париж, к Жозефине полетели письма. А по прибытии в Стокгольм Ферзей выбрал для Марии Антуанетты щенка — подарок, который в те времена было принято преподносить монархам.