Ко времени прибытия собачки (крупной породы, наподобие датского дога) от летней эйфории у королевы не осталось и следа. Очередной политический демарш Марии Антуанетты (как писал Мерси, она «необычайно рьяно» стала выступать в поддержку брата) в период разрешения так называемого голландского вопроса едва не привел к краху франко-австрийский альянс и приумножил неприязнь французов к своей королеве. В конце июля 1784 года Мерси представил Верженну ультиматум, предъявленный австрийским императором Республике Соединенных провинций: император категорически требовал свободного прохода в устье Шельды; вступив в переговоры с голландцами, Иосиф II потребовал Версаль поддержать его. Верженн отклонил австрийские требования, сославшись на то, что Версальский двор «не вправе диктовать законы голландскому правительству». Обиженный Иосиф отправил сестре письмо, где назвал Верженна «министром, который заботится о себе, а не об интересах своего короля» и занимает пост «благодаря не уму и таланту, а удаче и пронырливости». «Совершенно ясно, что поведение господина де Верженна нисколько не способствует не только укреплению, но даже и поддержанию альянса и объединяющих нас политических интересов», — писал он. Как и прежде, Мария Антуанетта оказалась между двух огней: с одной стороны — интересы государства, коим правит ее супруг, а впоследствии будет править ее сын, а с другой — интересы родной Австрии, кровную связь с которой она благодаря Иосифу II не переставала ощущать. Она инстинктивно выступала на стороне Австрии, чьи интересы ей сначала растолковывала мать-императрица, потом брат-император и всегда — вечный Мерси. Задевая чувствительные струны ее души, австрийская сторона упрекала Марию Антуанетту в том, что король не посвящает ее в государственные дела, и той — уж не раз! — приходилось оправдываться.
«Дорогой брат, я согласна с отсутствием дальнозоркости у нашего министра. Я давно размышляю над вашим письмом. Я несколько раз говорила о нем королю, однако, зная его характер и предубеждения, вы, полагаю, понимаете, что у меня весьма мало средств и способов воздействовать на него. Он редко говорит со мной о серьезных делах, но не потому, что желает что-то скрыть от меня, а потому, что молчалив по натуре. Если я его спрашиваю, он отвечает, но первым разговор не заводит. Когда мне надо что-нибудь узнать о каком-либо деле, мне приходится расспрашивать министров, делая при этом вид, что король мне уже все рассказал. Когда я упрекаю короля за скрытность, он смущенно и совершенно искренне отвечает, что не подумал об этом. Признаюсь, политика интересует меня в самую последнюю очередь. Недоверчивость же, присущую королю, укоренил в нем его гувернер. Задолго до нашей свадьбы Вогийон напугал его, убедив, что жена может забрать над ним власть; этому господину с черной душой нравилось пугать своего ученика призраками угроз, исходящих из Австрийского дома. Морепа, хотя и в меньшей степени, также считал полезным для себя поддерживать в нем мысли о призрачной австрийской угрозе. Верженн действует по такому же плану, и не исключено, что он читает переписку короля, относящуюся к иностранным делам, дабы лгать с еще большей ловкостью. Я не раз откровенно говорила с королем. Он неоднократно бывал не в духе, а так как он вообще не склонен к дискуссиям, то мне не удалось его убедить, что либо министр обманул его, либо он сам был обманут. Я знаю пределы своего влияния, особенно в области политики, где у меня нет никаких способов воздействия на короля. Так будет ли разумно с моей стороны ссориться с его министром по тем вопросам, относительно которых я почти уверена, что король меня не поддержит?
Не желая ни преувеличивать, ни лгать, я тем не менее делаю вид, что имею гораздо большую власть над королем, нежели на самом деле, ибо в противном случае я могу и вовсе лишиться этой власти.
Признания, сделанные мною вам, дорогой брат, отнюдь не лестны для моего самолюбия; но я не хочу ничего от вас скрывать, дабы вы смогли правильно оценить мои действия, несмотря на разделяющее нас огромное расстояние», — писала она в сентябре 1784 года.