Время, которое прежде Мария Антуанетта тратила на развлечения, теперь отводилось занятиям государственными делами. Ломени де Бриенн, с трудом находивший общий язык с королем, часто искал поддержки у королевы, для чего приучал ее посещать правительственные заседания и разбираться в бумагах. «Архиепископ Тулузский, который считается креатурой королевы, постепенно подчиняет своему влиянию короля и не пропускает ни единой возможности выразить полнейшую преданность своей августейшей покровительнице», — писал Мерси Иосифу II. Реформы, предложенные Бриенном — всеобщий поземельный налог, отмена барщины, гербовый сбор, создание специального Пленарного суда (состоявшего из высшей аристократии, судебных и военных чинов) для регистрации законов, дабы освободить от этой обязанности парламенты, традиционно бравшие ее на себя, — одобрения не получили, и не потому, что были плохи, а потому, что шли «сверху». Начав войну с парижским парламентом, Бриенн попытался проявить твердость и при очередном отказе зарегистрировать эдикты выслал непокорных парламентариев в Труа, тем самым, говоря языком современности, резко повысив их рейтинг в глазах народа. Воодушевленные всеобщей поддержкой, магистраты упорствовали, а денег в казне не прибавлялось. Оставалось одно: прибегнуть к долгосрочному, рассчитанному на три года, займу, позволявшему стабилизировать финансы к 1792 году. Но так как заем требовалось утвердить, в ход пошли закулисные переговоры и посулы, в результате которых заскучавшие в провинции парламентарии с радостью вернулись в Париж и с ходу зарегистрировали эдикт, уравнявший протестантов в правах с католиками, отвергнув заем и новые, хотя и сильно урезанные, налоги.
Кутерьма с утверждением указов пугала королеву, не понимавшую, почему король не может просто приказать принять тот или иной закон. Она часто рассказывала Кампан, каким трогательным образом повышали налоги герцоги Лотарингские. Правитель шел в церковь и после проповеди, встав на лавку и взмахнув шляпой, называл нужную ему сумму. Рвение добрых лотарингцев было столь велико, что мужья тайком от жен брали из дома белье или утварь, продавали их и таким образом увеличивали свой вклад. Нередко случалось, что денег собирали больше, чем нужно, и тогда герцог приказывал вернуть лишнее. Во Франции монарх мог продиктовать свою волю парламенту во время специальных королевских заседаний, именуемых «ложем правосудия». Но времена изменились: когда Людовик XVI явился в парламент и, выслушав дебаты, встал и заявил, что он «повелевает регистрацию» вышеуказанных законов, оппозиция в лице герцога Орлеанского воспротивилась, заявив, что принятие решений на основании одного королевского мнения не может быть законным и является «инструментом деспотизма». А вскочивший с места герой американской революции Лафайет и вовсе потребовал созыва Генеральных штатов. Парламент отказался зарегистрировать заем. Возмущенный выступлением Орлеана, Людовик XVI отважился отправить кузена в ссылку в его поместье в Пикардии, запретив ему принимать у себя кого-либо, кроме родственников, чем вызвал бурю негодования среди фрондирующих аристократов. И очень скоро нерешительный Людовик позволил знатному оппозиционеру перебраться поближе к Парижу, «но не ближе чем на два лье». «От кого я должен ждать повиновения и подчинения, как не от принца одной со мной крови?» — словно оправдываясь за свое решение, смущенно писал изгнаннику Людовик. В это же время Лафайет сообщал своим американским друзьям: «Французы приобрели привычку принимать близко к сердцу вопросы, входящие в компетенцию государства».