Ницца действительно была для Марии родным домом. В сентябре 1874 года Башкирцевы вернулись сюда после путешествия по Европе. Их ждала купленная Надин Романовой вилла, развороченная ремонтными работами, и прибывшая из Парижа еще не распакованная мебель, беспорядок, отсутствие денег и семейные ссоры.
Когда распределяли комнаты виллы, то павильон, который Мария планировала для себя, отдали дедушке, а столовую сделали в ее классной комнате. Она расстроена, но, тем не менее, готова работать, сама ищет и нанимает для себя преподавателей, покупает нужные книги, разрабатывает план своих занятий.
В ее дневнике появляется мысль о том, что никакое описание не может дать понятия о действительной жизни. Как передать эту свежесть, это благоухание воспоминаний? Можно выдумать то или другое, можно создать, но нельзя воспроизвести… Какими бы живыми ни были чувства при описании, в результате получаются самые обыкновенные слова: лес, гора, небо, луна; все говорят то же самое. Да и к чему все это? Какое до этого дело другим? «Другие никогда не поймут, потому что это они, а не я, – пишет Башкирцева. – Я одна понимаю, потому что я вспоминаю. И потом, люди не стоят того, чтобы мы старались передать им все это. Всякий чувствует, как я, всякий за себя. Я хотела бы достигнуть того, чтобы другие чувствовали то же, что я, за меня; но это невозможно: для этого нужно, чтобы они были мной».
Действительно, мы понимаем в других людях только то, что уже поняли в себе. Любой, кто перенес болезнь, понимает описанное Марией состояние: «Понедельник, 6 сентября 1874 года. При всем моем изнеможении и ежеминутной ужасной тоске я не проклинаю жизни; напротив, я люблю ее и нахожу ее прекрасной. Поверят ли мне? Я нахожу все прекрасным и приятным, даже слезы, даже страдание.
Я люблю плакать, люблю приходить в отчаяние, люблю быть огорченной и печальной. Я смотрю на все это, как на развлечение, и люблю жизнь, несмотря ни на что. Я хочу жить. Было бы жестоко заставить меня умереть, когда я так нетребовательна».
Но по молодости трудно долго чувствовать себя несчастной. Тем более, если ты красива и богата, у тебя полтора миллиона франков приданого, вилла, столовое серебро и драгоценности, подаренные тетушкой, земли в России, принадлежащие матери. Если можно поехать в Париж, чтобы заказать несколько новых длинных модных платьев. Если, наконец, в жизни появляется тот, кто привлекает к себе твое внимание.
Мария стала настоящей красавицей. На пляже, когда она появляется из кабинки, на нее обращают внимание мужчины. Она часами может стоять обнаженной и разглядывать себя в зеркале. В дневнике появляются записи, которые долго оставались неопубликованными. В них Мария описывает свое прекрасное тело: «…покрытое от затылка до того места, которое я не осмеливаюсь назвать, золотым пушком, который особенно заметен посреди спины, вдоль того углубления, которое так выражено у Венеры Милосской. У меня чрезвычайно высокая грудь, белоснежная, с голубыми прожилками, такая же белая, как плечи и руки, грудь у меня упругая и очень красивой формы, ослепительно белая и розовеющая там, где полагается. Место, которое я не осмеливаюсь назвать, такое пышное, что все думают, что я в турнюре».
Турнюр был тогда в моде – широкие оборки из шелка сзади на платье при ходьбе завораживающе шуршали. В турнюр в нужных местах подкладывалась вата, чтобы придать фигуре привлекательные по моде того времени формы. Оборка – самая последняя парижская мода, ее называли еще и «фру-фру», имея в виду шуршание шелка при ходьбе. Именно в таком платье популярная актриса Сара Бернар в октябре 1869 года впервые появилась на сцене парижского театра «Жимназ» в пьесе Галеви и Мельяка «Фру-фру», и вслед за ней такие платья стал носить весь Париж, а уж затем и весь мир.