Когда Башкирцевы возвращаются в Париж, то первым делом посещают доктора Фовеля, который обнаруживает, что у Марии затронуты бронхи, и прописывает ей, как и всем чахоточным, рыбий жир, смазывание груди йодом, теплое молоко, фланель и т. д., и т. п.
Башкирцева занимает поначалу не совсем обычную позицию: «Знаете ли… я не надену фланели и не стану пачкать себя йодом. Я не стремлюсь выздороветь. И без того будет достаточно и жизни, и здоровья для того, что мне нужно сделать». Но вскоре эта юношеская бравада исчезает. Девушка страдает от жесточайшей боли, доктор честно сказал ей, что она уже никогда не будет слышать по-прежнему. Она еще не глуха, но слышит все хуже и хуже. Думать о смерти в ситуации, когда сама смерть кажется нереальной, это одно, а когда вдруг ощущаешь близкое дыхание смерти, все сразу меняется.
«Три года назад в Германии один доктор на водах нашел у меня что-то в правом легком. Я очень смеялась. Потом еще в Ницце, пять лет тому назад, я чувствовала как будто боль в этом месте; я была убеждена, что это растет горб, потому что у меня были две горбатые тетки, сестры отца; и вот еще несколько месяцев назад на вопрос, не чувствую ли я там какой-нибудь боли, я отвечала «нет». Теперь же, если я кашляю или только глубоко вздыхаю, я чувствую это место направо в спине. Все это заставляет меня думать, что, может быть, действительно там есть что-нибудь… Я чувствую какое-то самоудовлетворение в том, что не показываю и вида, что я больна, но все это мне совсем не нравится. Это гадкая смерть, очень медленная, четыре, пять, даже, может быть, десять лет».
На самом деле ей оставалось всего четыре года. Но Марию волнует не только смерть, но и безвестность: «Я с ума схожу, думая, что могу умереть в безвестности. Самая степень моего отчаяния показывает, что это должно случиться».
Башкирцева судорожно начинает искать себе какую-то деятельность, которая могла бы сделать ее заметной, возможно, знаменитой. Ее внимание привлекают суфражистки, борящиеся за избирательные права женщин. Суфражизм (от англ. suffrage – избирательное право, право голоса) как движение возник в Великобритании. Позже из суфражизма родился феминизм. Участницы феминистских движений происходили из среднего класса буржуазии. Надо сказать, что другие общественные слои, не столь обеспеченные, не проявляли такого интереса к правам женщин – праву голоса, доступа к высшему образованию, праву на работу и на престижную профессию.
В дневнике Марии появляется запись, где она описывает посещение еженедельного собрания общества «Права женщин».
«Сегодня вечером мы присутствовали на еженедельных работах общества «Права женщин». Это происходит в маленькой зале m-lle Оклерк.
Лампа на бюро налево; направо камин, на котором стоит бюст Республики, а посредине, спиной к окну, которое находится напротив двери, стол, покрытый связками бумаг и украшенный свечой, звонком и президентом, который имеет очень грязный и очень глупый вид. Налево от президента m-lle Оклерк, которая, принимаясь говорить, каждый раз опускает глаза и потирает руки. Штук двадцать старых женских типов и несколько мужчин – все такая дрянь, какую только возможно себе представить. Это юноши с длинными волосами и невозможными прическами, которых никто не хочет слушать в кофейнях.
Мужчины кричали о пролетариате, коллективизме и измене наиболее выдающихся депутатов. M-lle Оклерк очень умна и понимает, что дело идет не о пролетариате и не о миллионерах, но о женщине вообще, которая требует подобающих ей прав. На этом бы и следовало удержать всех. Вместо этого они рассуждали о политических тонкостях».
Описание весьма точное и правдивое. Никаких иллюзий по поводу этих людей у Марии нет, но сама идея равенства женщин и мужчин ей близка.
Несмотря на то что Башкирцева с иронией описывает собрание общества, она вступает в него под именем Полины Орелль, представившись иностранкой, воспитанной во Франции. Она ходит в общество, всегда надевая каштановый парик, платит ежемесячный взнос в двадцать пять франков и дает свои карманные деньги Юбертине Оклер на издание женского журнала «Гражданка», в котором сама вскоре начнет публиковаться.
Она пишет в дневнике: «Подумайте только, что у Жюлиана из пятнадцати женщин оказалась только одна, которая не смеялась и не перекрестилась при мысли об эмансипации женщин; одни это делали из невежества, другие – потому что это неприлично. Я уже была готова послать к черту этих бессмысленных существ, которые не хотят, чтобы их считали существами разумными. Они будут говорить: женщина должна думать о своей красоте и т. д., или: кто будет воспитывать детей, если женщина займется политикой? Как будто все мужчины только и занимаются политикой! Никто не заставляет женщину идти в кафе и произносить там речи, мы хотим только, чтобы она была свободна в выборе своей карьеры, которую считает для себя наиболее подходящей. «Оставьте женщину на ее месте», – говорят они. А где ее место, скажите, пожалуйста?.. Я в бешенстве от отчаянья, когда встречаю таких глупых существ. А нужно не впадать в гнев, а убеждать и наставлять. Лучше всего это делать с неграмотными женщинами или с республиканками из простого народа…»