На родине Башкирцеву ждет триумф: русский иллюстрированный журнал «Всемирная иллюстрация» помещает на обложке ее картину под своим названием – «Жан и Жак – дети приюта» (1883, № 774). Художницей интересуются уже члены императорской фамилии.
Но теперь Мария желает большего: «Всемирная иллюстрация» (русская) напечатала на первой странице снимок с моей картины «Жан и Жак». Это самый большой из иллюстрированных русских журналов, и я в нем разместилась как дома!.. Но это вовсе не доставляет мне особенной радости. Почему? Мне это приятно, но радости не доставляет. Да почему же?
Потому что этого недостаточно для моего честолюбия. Вот если бы два года тому назад я получила почетный отзыв, я бы того и гляди упала в обморок! Если бы в прошлом году мне дали медаль, я разревелась бы, уткнувшись носом в жилетку Жюлиана!.. Но теперь…»
Теперь же наступил 1884 год, последний год жизни Марии Башкирцевой. Он начинается для нее с посещения посмертной выставки Эдуарда Мане. До этого она могла видеть в Салоне 1882 года только его картину «Пертюизе – охотник на львов», за которую он наконец был удостоен медали Салона.
«Вся выставка удивительна, – пишет Мария. – Все непоследовательно, по-детски и в то же время грандиозно. Есть немыслимые вещи, но есть и великолепные места. Еще немного, и он станет для тебя самым великим гением живописи. Это почти всегда уродливо, часто бесформенно, но всегда живо. Там есть великолепно схваченные выражения лиц. И даже в самых неприятных вещах есть что-то такое, что позволяет смотреть без отвращения и скуки. В нем есть поразительная самоуверенность в сочетании с таким же огромным невежеством, и несмотря на это, к нему испытываешь исключительное доверие. Это как детство гения. И почти полные заимствования у Тициана (лежащая женщина и негр), у Веласкеса, Курбе, Еойи. Но все художники крадут друг у друга. А Мольер! Он заимствовал целые страницы, слово в слово; я читала, я знаю».
Башкирцева готовит для Салона картину «Сходка», или «Митинг», как ее еще называют. Эта картина получит № 3. Для Марии это удар: «Итак, я принята только с № 3!.. Среди тумана, меня окутывающего, я вижу действительность еще яснее… действительность такую жестокую, такую горькую, что если стану писать про нее, то заплачу. Но я даже не смогла бы написать. И потом, к чему? К чему все? Провести шесть лет, работая ежедневно по десяти часов, чтобы достигнуть чего? Начала таланта и смертельной болезни».
Мария права – это было начало таланта, но одновременно и завершение смертельной болезни. Именно в это время она начинает переписку с Ги де Мопассаном.
Раньше она ссылалась на него в своем дневнике. Например, в таком рассуждении: «При родственных отношениях, в дружбе, в свете – везде проглядывает так или иначе какой-нибудь уголок свойственной людям грязи: там промелькнет своекорыстие, там глупость, там зависть, низость, несправедливость, подлость. Да и потом, лучший друг имеет свои, никому не доступные мысли, и, как говорит Мопассан, человек всегда один, потому что не может проникнуть в сокровенные мысли своего лучшего друга, стоящего прямо против него, глядящего ему в глаза и изливающего перед ним свою душу.
Ну а любовь совершает чудо слияния двух душ… Правда, любовь открывает простор иллюзиям, но что за беда? То, что представляется существующим, – существует! Это уж я вам говорю! Любовь дает возможность представить себе мир таким, каким он должен быть…»
А теперь она пишет ему письмо. Башкирцева признается, что однажды она проснулась и ощутила потребность, чтобы какой-нибудь знаток оценил по достоинству, как красиво она умеет писать. Подумав, Мария выбрала Мопассана.
«Милостивый государь!
Читая Вас, я испытываю блаженство. Вы боготворите правду и находите в ней великую поэзию. Вы волнуете нас, рисуя столь тонкие и глубинные движения человеческой души, что мы невольно узнаем в них самих себя и начинаем любить Вас чисто эгоистической любовью. Пустая фраза? Не будьте же строги! Она в основе глубоко искренна. Мне хотелось бы, конечно, сказать Вам что-нибудь исключительное, захватывающее, но как это сделать? Это так трудно! Я тем более сожалею об этом, что Вы достаточно выдающийся человек, чтобы внушить романтическую грезу стать доверенной Вашей прекрасной души, – если только правда, что Ваша душа прекрасна. Если она не прекрасна и подобные вещи Вас не занимают, – то я прежде всего жалею о Вас самом. Я назову Вас литературным фабрикантом и пройду мимо…»
Это начало первого письма, написанного Башкирцевой Ги де Мопассану. Как Мария сама объясняет, оно было написано после того, как она узнала, что писателя забрасывают посланиями дамы.