- Скажите мне, - наконец попросил Михаил. – А где муж вашей дочери?
- Камиль в Казане на торге. Уехал неделю назад. С другими.
- Хорошо. А внутри общины у Евдокии были недоброжелатели?
Мужчина только покачал головой: «Откуда? Мусульманину в православном городе трудно. Тут все друг за друга…».
- А в Теремном дворце? Мне сказали, что она не ладила с некой Михайловой.
- А это пустое, - отмахнулся татарин. – Доча при царице Лопухиной была, когда та в Палатах была ещё. А летом ту сослали. Евдокия очень привязана была к своей госпоже за то, что она её – иноверку – пригрела. И когда её постригли, доча всё думала, что это из-за Марии. Да только видел я её. Не стала бы она такую мелочь делать. Зачем? Столько лет раньше жили.
- Ну, царевна Мария вроде бы в дружеских отношениях была с Лопухиной, - припомнил Михаил.
- Зачем с царевной? – не понял старик.
- Вы ведь про царевну Марию Алексеевну сейчас говорите? Только почему Михайлова?
- Почему царевна Мария? Знаю её. Ткани покупает не у нас в слободе. Она всё больше немецкое платье носит. Я тебе про Марию Фёдоровну говорю. Там у царевен живёт. Фамилию у неё Михайлова. Вот её Евдокия не любила. Но не стала бы Михайлова губить мою девочку. Они птицы разных полётов.
У Михаила закрались нехорошие сомнения. Внутренний компас всегда был настороже и в особо острые моменты мог повернуться с севера на юг в один момент.
- Скажите, а Вы Михайлову сами видели?
- Нет.
- Хорошо. Свободны. И примите мои соболезнования.
Татарин ушёл к жене, а сыскарь подозвал к себе старшего стрельца: «Опросите всех свидетелей по предыдущим жертвам. Узнайте – известна ли им девушка по имени Мария Фёдоровна Михайлова. Достаньте информацию из-под земли».
- Сколько времени даёте? – уточнил стрелец.
- Пять дней.
[1] Супруга Фёдора Алексеевича Головина
[2] Первым же был Государь, удачно избавившийся от нелюбимой супруги.
[3] кучером
[4] Первое здание, с которого всё началось, находится по адресу 3-й Колобовский переулок, дом 16. Здесь в 1844 году был учреждён врачебно-полицейский комитет, следящий за деятельностью домов терпимости.
05.04.1700
- Заходи, Матвей Григорьевич, - позвал Михаил, не отрываясь от бумаг. – И остальных тоже зови.
В кабинет один за другим вошли четыре стрельца и встали в ряд перед рабочим столом.
- Докладывайте, - кивнул сыскарь, откинувшись на спинку кресла. – По очереди. Начиная с Бояровой. Кто к её родне ездил?
- Я, - вышел в перёд русоволосый молодец. – И на счёт сестёр Захарьиных и Глеба Сахарова тоже знавал я.
- И?
- Это Замоскворечье. Мелкое купечество и сплошные бывшие стрелецкие слободы. Лишних людей там нет. Три похожих убийства – четыре трупа – взбудоражили наше болото. К тому же все четверо были совершенно разного… как бы так сказать?
- Образа жизни, - кивнул Михаил. – Гулящая девка, две сестры-портнихи и молодой стрелец. Нашлась ли связь с Марией Михайловой?
- Конечно, - пожал плечами стрелец. -Её же знают в Замоскворечье. С Анной прямой связи нет. Но подруга её -Лиза – сказала, что они постоянно пересекались в булочной, что держит семейство брата отца Сахарова. Того, что по третьему убийству.
- То есть Михайлова косвенно знакома с первой жертвой и вполне может быть знакома с четвёртой?
- Именно. Что касается сестёр Феодоры и Ирины, то их родня сказала, что они водили приятельство с Марией Михайловой. Правда раньше её звали Марией Романовой. Только на девятом году жизни фамилия изменилась.
- Погодь, хлопец. Это ты про какую Романову говоришь? – просил третий стрелец со шрамом на щеке, повернувшийся к молодому сослуживцу.
- Да та, что воспитанница Черкаса и итальянца.
- Он француз, - поправил его старший стрелец Матвей Григорьевич скорее машинально, и в недоумении глянул на заинтересованного Ромодановского. – Так Вы, милостивый государь, про Машку что ль спрашивали? У неё ещё родинка тут, возле носа.
Михаил кивнул, уже отчётливо понимая, что личность единственной свидетельницы ещё более интригующе, чем он полагал.
Все четверо мужчин, стоящих перед ним, в один голос подтвердили, что «питомца» Черкаса в Замоскворечье знает каждый. Девушка она хоть и прожившая всю жизнь в столице, но повадки вовсе не московской барышни. Особенно старого стрельца возмущало то, что девица позволяла себе с мужчинами говорить на равных. Молодые парни, наоборот, посетовали, что хоть она и широкой души, и лёгкого нрава, но троим уже из их полка дала от ворот поворот.