Малыш-наследник престола, родившийся уже в Кремле, был обожаем всеми. Особенно Марией Алексеевной. Хоть та и видела его редко, но при каждой встрече задаривала ребёнка подарками, играла с ним и просто находилась рядом.
В основном наследник престола проживал вместе с тёткой Натальей в Преображенском, вдали от Милославской родни. Хотя даль эта была относительной. Кремль то далече, да вот Измайлово близко. Но, пожалуй, Пётр не считал вдовую Царицу брата своего уж слишком тлетворной. Салтыкову царь уважал, любил и почитал.
Мария же родилась среди расписных палат. И росла там, под присмотром царской родни, будучи любимой и Милославскими сёстрами, и Натальей Алексеевной, и Салтыковыми. Только Наталья Кирилловна с Лопухиной так и не приняли девочку. Да только последней мнение мало волновало Марию, но царица-мать внушала священный трепет.
Ещё шестилетней девочкой, Мария со свойственной ей, в том чудном возрасте светлого взгляда на всё, старалась примерить Царскую семью и подружиться с грозной Нарышкиной. Ей всё казалось, что Мир должен был быть во всём мире. Да только без толку. Противостояние двух жён царя Алексея Михайловича продолжался ещё долгих четыре года. В 1694 году смерть уровняла родню.
Дочери Милославской с кончиной мачехи поостыли и стали добрее к своей единокровной сестре Наталье. К тому же в Теремном дворце оставались самые лояльные из девиц. Однако, любимая сестра Петра всё же предпочитала Преображенское. Ей там было свободнее.
Мария, внезапно для всех, стала птенцом гнезда Петрова. Молодой государь таскал малышку повсюду с собой. За что получал укоры и матери, и жены. Поскольку единственный сын не получал столько внимания, чем эта «приблудная».
Несмотря ни на что, Пётр не отсылал от себя девочку. Возможность было им уловлено одинаковое биение сердец. Специально для своей «Zëgling»[1] выписал через Лефорта из Европы учителя, и дядьку малышке возвернул.
Мария сама себя с детства называла «Птичкой». Порхает она с дядюшкой по верфям, переезжает с места на место: из Кремля в Преображенское, оттуда могла пойти в Измайлово, или на Остров.
Из всего своего окружения, она была самая свободная. Как птица лесная, но вот «город» не хотел её принимать.
Так что Мария здраво рассудила, что, если уж поделиться с кем-то о произошедшем для начала, так это с Александром Даниловичем. «Он умён и хитёр, - решила она. – Подберёт нужные слова». Именно с Меншиковым. Мария не хотела направлять царский гнев на младшего Ромодановского. Поэтому рассудила, что если дело государево, то Петру и так про него известно, а если нет, то и не надо уж тогда глубоко посвящать дядюшку.
[1] Воспитанница (нем)
26.04.1699
В родительском доме метались слуги. Однако делали они как обычно, словно мыши в подполе. А наоборот, более походя на растревоженных кур.
Михаил ухмыльнулся, сходя с коня: «Значит отец в хорошем настроении, что не может ни радовать, но и должно настораживать».
Подбежавший служка с поклоном принял поводья и оставил Ромодановского одного посередь двора.
- Эй, Аглая, где батюшка с матушкой? – окликнул он дородную женщину, нёсшую корзину с грязными вещами.
Аглае было уже далеко за пятьдесят, и старуха сослепу прищурилась, но узнав, кинулась в ноги: «Князь, Михаил Фёдорович, здрав будь. Барин в большей горнице. Одного Вас дожидаются».
- Благодарствую, - крикнул Михаил, взбежал на крыльцо.
- Храни тя Бог, -перекрестила старуха его в спину.
Подворье князя-кесаря подле Боровицкой башни на Катай-городе знала вся Москва. И заодно обходила стороной. Хоть детство Михаил и провёл в родовом имении Ромодановское, поэтому питал к тому особую привязанность, но и столичный родительский дом чтил и уважал. Он был большим и полным жизни. Слуг постоянно что-то делали, мастерили, ремонтировали, приносили, уносили. В дальних комнатах легко затеряться, чтобы никто не беспокоил. Павда матушка – Евдокия Васильевна – всё равно отыщет и попросит помочь в срочных делах.