Иногда даже мужчина жалел, что он не старший сын своего отца. Иметь во владении и вотчину, и дом у Никитских ворот, и Евлопский дом, и Владимирское имение, доставшееся от матери, было уж слишком приятно. Михаил с сентиментальным трепетом относился к местам детства, отрочества, но…Как говорил его же батюшка – всесильный Фёдор Юрьевич: «Всем тем, что ты говоришь до слова «но», можешь подтереться».
О Боярине - князе Федор Юрьевич Ромодановском из Рюриковичей - всегда говорили. «Скудный в своих рассудках человек, но великомочный в своем правлении», — дипломатично отзывался о нем один из соседей по боярской лавке. «Собою видом как монстра, нравом злой тиран, превеликий нежелатель добра никому, пьян по вся дни», — откровенно описывал его другой. Но в одном все были единодушны: «но его величеству верен как никто другой». Князь-кесарь обладал всем, чего только может захотеть живой: богатством, именем, властью. И не нуждался ни в чём. Поэтому мог позволить себе прихоть, свойственную только совестливым людям – служить своей Стране.
Сыновья его были в этом похожи на своего родителя. Иван отличался более отчаянным нравом, лихостью, необузданностью, как молодой жеребец. Михаил же больше напоминал барсука. Младший был всегда по обыкновению собран, серьёзен, молчалив, словно ежеминутно ожидал атаки, и больше походил на лифляндского наёмника, чем на московского князя. И быть бы Евдокие Васильевне допрошенной с пристрастиями, если бы не белое пятно на волосах – справа на затылке, коим обладал все в роду, и говорят шло это ещё от Святослава Игоревича, который в том место поранился ещё в детстве, и Ромодановский гадкий характер. Благодаря нему-то Михаил и оказался в Сыскном приказе. Крайне необычное место для отпрыска боярского семейства.
История была та банальна, как гречневая каша. Фёдор Юрьевич решил пристроить Михаила Фёдоровича в стольники царевичу Алексею Петровичу. Но сынок, мечтавший о Преображенском или Разрядном приказе, взбрыкнул и с ходу записался в Разбойничий приказ. И впервые буря, устроенная Фёдором Юрьевичем, не достигла своего результата. Он побушевал и махнул рукой на младшего. Даже подарил вотчину под Владимиром, с которой сыскарь и кормился.
Поэтому, во-многом, Михаила устраивало его положение. Он был хозяином своей жизни и судьбы, полновластным барином у себя на Евлопской улице.
- Черти бы тебя побрали, - прикрикнула на него Ирина, выскочившая словно из неоткуда.
- И ты здравствуй, сестрица, - покачал головой мужчина. – Негоже так родню встречать. Ты у Шереметьевых только плохому научилась.
- Балаболка, - только и отмахнулась женщина, - Пойдём, родители ждут.
Подцепив брата под локоток, она повела его по терему. Хоть дом князя-кесаря не был столь же огромен, как Теремной дворец или Коломенский, но каменное строение считалось одним из самых крупных городских построек с жилым назначением. И это только сам дом. На подворье ещё помимо него находилось множество разных зданий для слуг, конюшня, кухня, псарня, кладовые и прочие.
Богатство Ромодановских гремело по всей России. Некоторые даже поговаривали, что «де то не их, а Царская тайная казна, отданная Фёдору Юрьевичу самим Тишайшим». Вообще, вокруг «Боровицкого терема» ходило много слухов. И что служат в нём исключительно черкасы – злые и верные, как псы; и что у князя-кесаря вырыты обширные подвалы, а в них тюрьмы, тюрьмы, тюрьмы, пыточные камеры, а ещё прямой ход к самой Грановитой палате, как раньше была у Малюты Скуратова. Бабы шептались, что во дворе Ромодановского в праздничные дни души загубленные воют, и само место то не хорошее. Якобы на нём, ещё стародавние времена, и казнил Долгорукий боярина Кучко. Самые языкастые даже носили с собой слух, что колокольный перезвон не слышан за высоким княжеским забором.
Но никто из самих хозяев давно уже не обращали внимание на досужие сплетни. Как шутил покойный Юрий Иванович Ромодановский: «Да я сам же половину из молвы и придумал». Другую же половину Москвичи обсуждали со слов Ивана – старшего сына нынешнего Хозяина.
Михаил с сёстрами равнодушно относился к молве о нехорошести родного дома. Но их молчание только подогревало народный интерес.
- Давно в городе? – спросил младший, медленно переходя из горницы в горницу.
- Да второго дня только, - ровно ответила Ирина. -Младшего оставили в деревне. А вот Петра Василий пожелал взять с собой.
- Чего не заехали?
- Да Василий мой сунулся было к тебе. А тя нет. И дворня говорит, что барин часто дома не бывает. И добро бы по девкам ходил. А всё туда же! Молодой парень… Эх, где ж, мы проглядели то?
- Ой, не плачь над моей судьбой. Ты не Мария, а я не Лазарь, - тут он задумался и выпалил: «Кстати Мария. Надо будет весть послать».