Но дул ветер перемен, приносивший своё видение прекрасного. И радовало мужчину два обстоятельства в то пронизывающее утро: первое – что он такой «франт» не один; второе – Алексей Долгоруков выглядел ещё нелепей.
Хотя, кому как, а Алексею Григорьевичу сам Бог даровал внешность под заграничное платье!
Высокий, статный, подтянутый, остромордый парень с тонкими усами и лёгкой бородкой был склонен к кутежам и парой безрассудным поступкам. Он являлся самым завидным холостяком в столице и вторым по желанности женихом в государстве[2]. По Москве ходили многочисленные слух о похождениях Алексея, приписывали ему ухаживания не только за московскими барышнями, но и за одной из царских сестёр, а ещё за девицами с Кукуя.
Но в день встречи посольства короля Вильгельма III, московский «Дон Жуан» выглядел не лучшим образом. Всё портило красное от раздражения лицо и нелепый парик.
- Сынки, подберитесь, - подбодрил своих подчинённых Пётр Шафиров, переглянувшийся с Нарышкиным. – Не ударим в грязь лицом перед иноземцами. Бодрее!
Большинство не обратило на его слова внимание. Только «лысый лис» Толстой бросил недовольный взгляд в сторону барона, но промолчал. Что и говорить Петра Павловича в старой Москве не жаловали. Мало времени прошло с того времени, когда Царь Фёдор при сожжение разрядных книг всем объявил: «Каждому быть на том месте, где Великий Государь пожелает!». Сильна на Руси память вековая. Она подобна дубу – её просто так огнём не сожжёшь. Вот и мерились старые роды длинной бород предков. И чем больше спорило, тем больше дедов с Рюриком из одной чаши пили и с Олегом в один поход ходили.
При Петре бояр же стали не то, чтобы «забижать». Он на них плюнул с высокой колокольни. На советы Государь всё больше приглашал своих людей: сплошь бывших холопов, дворян, иноземцев да последних из Первых. Вот и Шафиров, которому была доверена практически вся почтовая переписка в стране, был таким. Да к тому же и из жидов. Конечно же уже давно перешедших в православие. Но кто же забудет такую занимательную сплетню.
Происхождение Шафирова пытались использовать против него враги. Писали, что он «не иноземец, но жидовской природы, холопа боярского, прозванием Шаюшки, сын, а отец Шаюшкин был в Орше у школьника шафором[3], которого родственник и ныне обретается в Орше, жид Зелман». Сам же Пётр Павлович упорно навязывал всем мысль, что его фамилия – немного искривлённое слово «сапфир». Да кто же ему поверит?
Ивану с истинно русской простотой Шафиров нравился. Он всегда с уважением посматривал на него, особенно, когда одна иностранная делегация шла за другой, будто факир Пётр Павлович мог сменить один вид камзола на другой, словно они были спрятаны у него в рукаве. И каждый немец видел в нём своего, родного. Иногда казалось, что? если вдруг с дальнего Востока пожалуют китайцы, от тамошнего Мандарина, он в миг станет ускоглазым, низкорослым, а под париком обнаружится чисто выбритый лоб с длинной косой на затылке.
В то утро барон разнарядился в изящный, но строгий чёрный костюм с воротником. На голове трепался парик, а плечи укрывала новомодная накидка из плотного сукна. Мужчина явно замёрз. Кончик его носа был уже красный, как спелая вишня.
А вот боярин Толстой не стал мудрствовать лукало. Он рассудил, что на улице не май месяц, и оделся по погоде. Хотя, казалось, что Пётр Андреевич вообще никогда не чувствовал холода.
Головин ещё подумал: «Эван как казематы Преображенские закаляют».
В тот момент, когда по камням Соборной площади процокали подкованные копыта, собравшиеся мужчины с надеждой повернулись на звук. В миг лица сначала дружно окрасились разочарованием, а потом так же дружно переменились. Каждое по-своему.
Алексей Долгоруков поморщился и, скрестив руки за спиной, отошёл в другую сторону, словно бы и не заметив новоприбывшего всадника.
Младшие дьяки приветливо улыбались, поочерёдно поздоровались.
Старики разделились на два лагеря. Одни предпочли сделать вид, что на площади никого и не появилось, другие покровительственно закивали. Даже старозакальный Толстой улыбнулся, но слегка, покачал головой, как бы говоря: «Господи, ну что за напасть?».
- Бог в помощь, господа, - колокольчиком по ветру раздался голос всадницы. - Ну и погодка! Жуть. Говорят, что только к Благовещенью и потеплеет.
- Здрав будь, Мария Фёдоровна, - ответил Лев Кириллович, его поддержали Головин, Шафиров и ещё несколько человек.
А Иван даже подошёл, придержать коня за уздцы.
- Не дитя, сама слезу, - поняв его намерение, отмахнулась девушка, спрыгивая на каменную мостовую и приземляясь на нос сапога друга.