Фульвия не вышла меня встречать, и атрий был пуст, если не считать траурных кипарисовых венков, всюду развешанных. Как тени сновали туда-сюда рабы, которые не в силах были заснуть от воя Фульвии. То, что я принял за рев ветра, оказалось ревом Фульвии. Не встречая никаких препятствий на своем пути, я поднялся на второй этаж и вошел в спальню Куриона. Фульвия металась по комнате и рвала на себе волосы, лак на ее ногтях был черный, пальцы, однако, казались измазанными в красной краске. Она разодрала себе шею и грудь, и кровь пропитала ее черное платье.
Фульвия кричала, запрокидывала голову, выла, будто волчица. Она сошла с ума.
Я стоял и смотрел, как она выдирает свои прекрасные рыжие волосы, отдельно от нее пряди казались еще более золотыми. На полу валялась погребальная урна, в которую нечего было положить.
Фульвия принялась совать в урну свои рыжие пряди, в нее капала кровь. Кровь, но не слезы. Фульвия не умела плакать, ты знаешь.
Она завыла снова, вцепилась себе в лицо, сломала ноготь, и сломанный (черный с кусочком настоящего белого) ноготь сунула в урну тоже.
— Где ты, Гай, там я, Гайя, — бормотала она. Я подошел к ней и поднял ее на ноги.
— Ты вся в крови, — сказал я. — Дай-ка я тебе помогу.
Я крикнул рабу принести мне мягкую ткань и воду. Фульвия забилась в моих руках.
— Я любила его! Я любила его! Ты не веришь мне, а я любила! И мне даже нечего похоронить! Я никогда его не похороню!
Я осторожно поцеловал ее в шею, почувствовав вкус крови. В этом поцелуе не было ничего сексуального, я просто хотел прикоснуться к Фульвии еще как-нибудь, а руки уже были заняты ею.
— Бедная моя девочка, — сказал я. — Бедная моя Фульвия.
— Шлюха со своим выводком! — выкрикнула она. — О Плутон, забери мою жизнь, и верни ее моему Гаю! Пусть он живет, пусть я умру!
Прежде я не слышал, чтобы Фульвия называла его Гаем.
Да и вообще сильнейшие эмоции к своим мужьям Фульвия проявляла на похоронах. Я еще помнил ее крики отчаяния и попытки взобраться на погребальный костер Клодия.
Раб принес мне чашу с мятной водой и мягкую ткань. Я силой усадил Фульвию на пол и принялся утирать ей шею.
— Бедная-бедная моя девочка, — снова сказал я. Странное дело, жалеть ее мне было легче и сподручнее, чем страдать самому. Если бы ночь тогда вывела меня к вам, думаю, я бы плакал и причитал. Но на самом деле больше всего в тот момент я хотел заботиться о другом существе.
О таком существе, которому тоже небезразличен мой друг.
Фульвия сначала завыла пуще прежнего, а потом захлопнула рот и смотрела на меня большими зелеными глазами.
— Ты должен поехать туда, — сказала она. — И найти его тело, и найти его голову.
Я попытался прополоскать тряпку в воде, но Фульвия посмотрела на нее столь ревниво, что я все понял без слов. Изо всех сил я выжал ее над урной.
Фульвия сказала:
— Он трахал меня, трогал меня и гладил по волосам. Пусть это все будет вместо него.
Я сказал:
— Пусть. Цезарь говорит, что люди, которые уходят, остаются в нас. Их отражения. Отпечатки.
— Будь проклят Цезарь, за которого он умер! — завизжала Фульвия, и я мягко зажал ей рот.
— Тише, тише, милая девочка, — сказал я. — Я тоже так по нему скучаю.
Она принялась тереть глаза. Снаружи ее ногти были черными, а изнутри — розовыми от крови.
— Ну как же так? — спросила Фульвия. — Как так, что даже нечего будет сжигать? А как же его тело? Душа душой, но как же тело?
Слово "тело" она выделила так сильно, что я сразу же понял и о жарких ночах, которые она провела с Курионом, и о том, как ей хочется просто взять его за руку. Что она, может быть, делала это не так часто, как ей бы хотелось.
Фульвия сказала:
— Я так устала, Антоний.
А потом она сказала:
— Он был такой умный и талантливый. Он мог бы стать кем угодно, даже кем-то вроде…
Тут она снова зарыдала.
— Нет, ну я так устала. Нет, Антоний, нет, я просто очень устала.
— Я знаю, бедная моя девочка, я все знаю, и что ты устала, и как тебе плохо.
Я прижал Фульвию к себе, и она снова закровоточила, но слезы ее ненадолго иссякли.
— Ненавижу, когда они умирают, — сказала Фульвия.
Так мы и сидели, обнявшись, и ее острые коленки упирались в меня, это было неудобно, но на удивление приятно.
Потом я сказал:
— Если и вправду люди остаются в наших сердцах, то ты все делаешь правильно. Только очень грубо.
Я подозвал раба, велел ему принести нож и аккуратно срезал несколько рыжих прядей Фульвии. Она смотрела на меня так беззащитно и трогательно, смешно, по-детски нахмурив брови.