И снова крики радости, аплодисменты, славословия. В этот момент я почувствовал себя не мальчиком, играющим в скучноватую игру под названием политика, но действительным консулом, который сейчас должен решить один из страшнейших и острейших вопросов в истории.
Вернувшись домой, я крикнул Фульвии:
— Спускайся, милая!
Когда я рассказал ей, что произошло, она поцеловала меня и обняла.
— Я знала, что снова вышла замуж за перспективного политика, — сказала она. — Просто не могло быть по-другому.
А я смотрел на нее и думал, как люблю ее, и как счастлив с ней, и как дорого мне все, что с Фульвией связано, и о нашем двухлетнем сынишке.
Потом я сказал:
— Мне нужен Антилл.
Фульвия отстранилась от меня.
— Что?
Я повторил:
— Мне нужен Антилл.
Выступление в сенате забрало все мое красноречие, и я не понимал, как объяснить ей.
— Он станет заложником, — сказал я. — Для переговоров.
Вполне распространенная практика, и приемлемая для любой матери, когда дело касается не ее ребенка. Фульвия, вдруг потерявшая всю резкость и злость, упала мне в ноги, принялась целовать колени.
— Нет, не Антилл, мой повелитель, я умоляю тебя, не Антилл! Возьми меня вместо него! Умоляю!
— Фульвия, я должен дать им гарантии, — сказал я. — Это ненадолго. Я знаю Брута, как достойного человека.
Я так устал. Голос мой был совершенно лишен интонаций, и я его не узнавал. Я так устал, а работы было еще много. Луций, брат мой, я повзрослел в тот день окончательно, а ведь мне было уже тридцать девять лет.
Я сказал:
— Фульвия, я не могу с тобой спорить.
— Отправь меня с ним! — закричала она. — Прошу тебя, отправь меня вместе с ним. Если мы умрем, то вместе!
— Никто не умрет, Фульвия, — сказал я. — И с ним отправится Эрот. Им нужны гарантии. Что гарантирует им безопасность лучше, чем мой единственный сын? Никто не умрет.
Фульвия тогда уже носила под сердцем моего второго сына, Юла, но мы еще не знали об этом. Думаю, беспокойное сердце Юла берет свое начало из того страшного дня. Он всегда был очень нервным ребенком.
Фульвия обнимала мои колени и плакала, а я стоял и ждал. Потом я резко поднял ее на ноги и отряхнул.
— Ты хотела, чтобы я был политиком? Теперь я политик.
Фульвия вроде бы покорилась, но как только рабыня вывела Антилла, кинулась к нему и, когда я оттащил ее, лишилась чувств у меня на руках.
Я сказал Эроту:
— Защищай его до последней капли крови, если что-то пойдет не так.
Эрот сказал:
— Буду, господин.
Я уложил Фульвию на кушетку, принял из рук рабыни Антилла и поцеловал его.
Как разрывалось мое сердце, Луций! Меня всего трясло, но я должен был унять эту дрожь. Для этого я, разумеется, выпил.
Мы с Лепидом встретились у подножья Капитолия. Он вел за руку своего восьмилетнего сына. Они смотрелись очень комично: Лепид и крошка Лепид, совершенно одинаковые. У маленького Лепида даже морщинка между бровей, хмурая и серьезная, была точно такая же, и говорили они совершенно одинаково.
Лепид сказал:
— Ты знаешь, что делать, сынок.
— Безусловно, я знаю, отец. Я тебя не подведу.
Крошка Лепид отсалютовал отцу, словно маленький солдатик.
Я поцеловал Антилла и прошептал ему на ухо:
— Папа знает, что делает, малыш.
— Папа, — повторил Антилл и притронулся маленькой ручкой к моему носу. Я поцеловал эту ручку и сказал:
— Ты отправишься в небольшое путешествие с Эротом. Эрот тебя любит и не даст в обиду, сам это знаешь.
Как больно мне было расставаться с сыном, милый друг, и сейчас хочется обнять его и просить прощения, хотя я знаю, что все закончилось хорошо.
Когда рабы увели наших детей вверх по дорожке к вершине Капитолия, мы с Лепидом переглянулись.
— Думаешь, мы поступили правильно? — спросил я.
Лепид сказал.
— Разумно. Не правильно. Но разумно.
И в этот момент он мне был ближе всех на свете. Как отцы и как политики мы понимали друг друга идеально.
Вместе с нашими заложниками Эрот передал письмо с краткими тезисами того, что я говорил в сенате и предложением переговоров. В знак нашей доброй воли мы передавали им в заложники наших детей, вместе с которыми они могли безопасно покинуть Капитолий и вернуться к себе домой.
Не знаю точно, сколько они там совещались, но мне показалось, что очень долго. Сердце мое болело, мне хотелось выть, потому что я, хоть и надеялся на их благоразумие, как политик, не мог быть уверен в нем, как отец.
Наконец, они спустились. Мы встретились где-то на середине дороги. Мой сын был на руках у Кассия, но за ним неотступно следовал Эрот.