А потом я подумал: какого хрена? Я все равно собираюсь его убить.
И я сказал:
— Люди от тебя в восторге. Это очень-очень-очень хорошее представление. Тебе надо было стать актером.
— Спасибо, — сказал он. — Так когда суд?
Очень уверенный в себе человек.
Я сказал:
— Завтра. Приготовь речь в свою защиту, дружок.
Потом я вышел и велел удавить его на рассвете. Всегда хорошо, когда это происходит внезапно. Во всяком случае, я вспомнил Беренику, ее печали и вопросы. Лучше, когда этих вопросов нет.
Вот так вот. После этого я весьма усилил собственную охрану, опасаясь народного возмездия. Но его не последовало. Люди меня боялись. Я хотел стать Цезарем, а стал Суллой.
Но я не лгал Долабелле, я действительно желал быть хорошим. Просто оказалось, что это сложно.
Когда Долабелла уехал, я смог сосредоточиться на том, что хотел сделать. Ты еще при жизни Цезаря стал народным трибуном, о чем всегда мечтал, а Гая я сделал претором вместо сбежавшего Брута. Помнишь, как мы с ним об этом говорили. Я еще спросил, верен ли он Цезарю.
Гай сказал:
— Мне все равно, я воевал за него, потому что хотел воевать.
И я сказал:
— О боги, какое же ты говно, Гай, я не буду давать тебе должность.
Он сказал:
— А кому ты еще ее дашь?
О, этот мрачный, но крайне прозорливый парень. И вправду, кто, кроме родного брата, мог справиться с поддержкой великолепного Марка Антония, и с кем можно было говорить так откровенно?
Я сказал:
— Отлично, тощая мразь, ты принят.
Мы засмеялись, но, уже уходя домой, я сказал Гаю:
— Только попробуй облажаться, братишка.
Гай вдруг улыбнулся, совсем как в детстве, и ответил, что ничего не обещает, но все-таки постарается. И я ему поверил, поверил ему не зря. Был лишь один спорный случай, ты помнишь.
Что касается тебя, ты кроме своей аграрной реформы ничего вокруг не замечал. И она принесла спелые, сочные плоды. Люди любили тебя, приветствовали, тебе ставили памятники, как истинному защитнику народа. Скажу тебе честно, я бы без страха предоставил тебе заниматься твоим делом, если бы не боялся, что ты пойдешь по той же дорожке, что и Клодий.
Так что мне пришлось создать комиссию по распределению земель, куда входили и ты и я. Однако проблемы с твоим обостренным чувством справедливости пришли оттуда, откуда я их совершенно не ждал — именно ты разрешил Октавиану выступить перед народом официально, и тем самым доставил мне множество неудобств.
Но ты считал, что это справедливо. И я люблю тебя за такую твою справедливость, она куда правильнее, куда чище моей.
Цицерон, кстати говоря, орал, что ты угрожал мне, когда я искал примирения с сенатом, причем угрожал чуть ли не зарезать меня. Сущие глупости, мужик слышит звон, но не знает, где он, а то и совсем поехал на старости лет.
Однако мы, да, шумно ссорились, потому что ты по любому вопросу имел свое мнение и, конечно, считал, что никаких компромиссов с сенатом, трусливым сборищем богачей и эгоистов, быть не может. Ты стал куда более последовательным цезарианцем, чем я.
Гай в этом плане был мне гораздо удобнее, он на политику плевать хотел, его даже деньги не интересовали. А что его интересовало после убийства Квинтилии? Ты знаешь? Я — нет.
Ладно, пойми меня правильно, я радовался, когда ты радовался. И радовался тому, что эти общественные поля, как и хотел Цезарь, уйдут людям, которые действительно нуждаются в земле.
А частица любви, которую народ питал к тебе за эти дары, перешла и ко мне.
Ну да ладно, теперь к моей деятельности. Оказалось, что законы, которые Цезарь собирался претворить в жизнь, не дописаны, более того, не ясны. И мне пришлось дорабатывать их самостоятельно. Некоторые получились очень даже ничего, и я ими горжусь: возможность апелляции преступников к народному собранию, например, моя заслуга — в память о Публии. Да и новые колонии вышли весьма и весьма приличными, я старался. Некоторые я дописал на скорую руку и даже упоминать о них не хочу. Кое-что я провел за деньги, в основном это касалось назначений.
Словом, то, что оставил Цезарь, представляло собой весьма туманное руководство к действию и, парадокс, как ни много этого было — этого было мало.
Доволен ли я собой? Отчасти. Я не разворовал все, что мог, зарабатывая, в основном, на продаже должностей, и постарался сохранить и даже приумножить государственные деньги, чтобы помочь нуждающимся.