— Так вот, — продолжил Октавиан. — По поводу завещания. Безусловно, мой дядя не думал о том, что судьба заберет его у нас слишком рано. Но он допускал такую возможность. Именно поэтому он вообще оставил это завещание. Предположу, что он рассчитывал умереть нескоро, и в таком случае я был бы вполне зрелым к моменту вступления в свои права. Однако дядя не мог упустить из виду вероятность внезапной смерти. И если в его завещании наследником называюсь именно я, значит он предполагал, что я должен вступить в свои права, сколько бы лет мне ни было на момент печального известия.
Я сжал зубы.
— М-м-м.
— Я здесь не ради себя. У меня нет страсти к деньгам. Однако же, я обязан народу.
— Чем же ты обязан народу, щенуля? — пробормотал я. Октавиан вскинул брови, покачал головой, но сначала ничего не сказал. Небольшая пауза, и он, как ни в чем не бывало, продолжил:
— Как ты знаешь, мой дядя завещал каждому римлянину по триста сестерциев. Мне нужно вступить в свои права наследника, чтобы выплатить эти деньги.
Я захохотал.
— Да что ты говоришь? Завещал! Как же! Ты, дурачок, мы не можем разбазаривать деньги просто так. Государство, Гай Юлий Цезарь Октавиан, не работает таким образом. Я отдам тебе эти деньги, и что же? На что мы потом будем закупать хлеб?
Октавиан облизнул пересохшие губы.
— Дела Рима после смерти дядюшки так плохи? — спросил он.
И тут я понял, что попал в собственную ловушку. На самом деле, дела были вполне хороши, во всяком случае, финансово. Однако, говоря Октавиану, что нам следует подзатянуть пояса, я косвенно обвинял себя в растрате государственных денег.
— Нет, — сказал я неохотно. — Но заговорщики еще живы, кто знает, в какой момент нам понадобится кормить армию и обеспечивать ее передвижения. Ты в курсе, что это недешево?
— Да, — сказал Октавиан. — Если возникнет такая нужда, я готов отложить выплаты и использовать свое наследство для войны с убийцами дяди. Однако, я хотел бы для начала его получить.
— А где гарантия, что ты не скроешься с этими деньгами? — спросил я. — Юности свойственны такого рода поступки.
Я прочитал в его глазах что-то вроде: может быть, твоей юности. Однако, Октавиан сказал:
— Я связан обязательствами, наложенными на меня дядей. В конце концов, я его официальный наследник.
Сколько бы я себе ни твердил, что вполне нормально для Цезаря выбрать в наследники родственника (хотя мы с Цезарем тоже были родственниками, хоть и более дальними), кроме того, человека спокойного и рассудительного, меня все равно брала злость.
Это я прошел с Цезарем огонь и воду, я выполнял его приказы в Галлии, я отстаивал его интересы в сенате, я, презрев опасность, когда он нуждался во мне, метнулся в море, едва не погубив себя. Все я, где здесь Октавиан?
Как бы я хотел увидеть Цезаря еще раз и спросить его: почему? Я знал ответ: ты великолепен, Марк Антоний, но ты просто не годишься.
Я даже представлял, что именно Цезарь сказал бы мне:
— Я ценю тебя, Антоний, за твои качества воина, за твою открытость, способность чувствовать и умение влиять на людей эмоционально. Однако, продолжать мое дело должен человек совсем другого сорта.
Все я знал, но мне хотелось услышать.
— О, ты связан обязательствами, — сказал я. — Еще какими. Но, послушай, как отнесется сенат к тому, что я выдам такую огромную сумму мальчишке?
— Поверь мне, Антоний, в сенате у меня есть надежные заступники.
Думаю, он имел в виду Цицерона.
— Семьсот миллионов сестерциев для восемнадцатилетнего! Ты вообще понимаешь, насколько это смешно? Да твои заступники просто шутники!
— Антоний, — сказал Октавиан. — Я не хочу ссориться, но, если ты не уступишь, нам придется поссориться.
— И что же ты сделаешь? — спросил я. — Кинешь в меня мячом? Может быть, пожалуешься маме?
Октавиан сказал, не выказав никакой злобы, спокойно и все еще доброжелательно.
— Я буду действовать согласно своим правам наследника, вот и все. Ты был другом и соратником моего дяди, он бы не хотел, чтобы мы ссорились. Он бы хотел, чтобы ты подчинился его воле.
— А я бы хотел, чтобы ты взялся за голову и подождал. Обещаю, все будет по воле Цезаря. Однако не сейчас. Подрасти, оперись, молодой орел, и, может быть, ты получишь то, чего так жаждешь.
Тогда Октавиан взглянул на свои наручные часы, потер звезды на ремешке, по очереди, одержимый этим навязчивым счетом. Я почти вывел его из себя, и он старался успокоиться.