— Тогда я возьму то, что мне нужно силой. Это мое право, не правда ли?
Он не повысил голос, да и спросил так, будто на самом деле интересуется моим мнением. Это панибратство разозлило меня просто невероятно. Я подался вперед, клацнул зубами прямо у его носа, и Октавиан вздрогнул, метнулся назад, едва не упав со стула. Я засмеялся.
— Щенуля, — сказал я. — Ты можешь называть себя как угодно. Назови себя хоть девственной весталкой и иди удовлетворять народ в лупанарии! Мне плевать! Вот только денег ты не получишь, ни медяка! Только через мой труп!
И, знаешь, Луций, он не сказал:
— Значит, через твой труп.
Октавиан был очень приятный и доброжелательный молодой человек.
Он сказал:
— Но Антоний, я вижу в твоей политике объективные недостатки.
— Какие это? — прорычал я.
Октавиан улыбнулся.
— От тебя пахнет вином.
— Что ж, но в моей политике есть и достоинства, по крайней мере, одно. Знаешь, какое? Я не прикрываюсь чужим именем!
Тогда Октавиан сказал:
— Я понял тебя.
И внезапно добавил почти по-детски:
— Ты не собираешься со мной дружить.
Я передразнил его.
— О, бедняжка, Марк Антоний не хочет с ним дружить!
— Тем хуже для нас обоих, — сказал Октавиан смиренно.
— Проваливай, бородатый ребенок, и больше не возвращайся.
— Я не бреюсь из-за траура, — сказал Октавиан. — И я не ребенок. Но я понял тебя, Антоний. И я благодарю тебя за то, что ты уделил мне время.
Я едва удержался, но я смог, я не приложил этого недоноска головой об стол.
А вот теперь думаю: это я был ребенком, ревнивым, обиженным ребенком. Октавиан же пришел ко мне человеком вполне взрослым. Его ошибка состояла как раз в том, что он беседовал со мной, как со взрослым.
Это я в тридцать девять лет лишь недавно вышел из мальчишеского возраста и теперь как раз и стал тем самым недальновидным и порывистым юношей.
Октавиан же к тому времени как раз был зрелым сорокалетним мужчиной, способным выдерживать сколь угодно сильную фрустрацию.
— Я не буду больше наносить визиты, однако не прекращу требовать с тебя того, что принадлежит мне, — сказал Октавиан.
— Иди отсюда, — я махнул рукой. — Видеть тебя не могу, щенуля.
— Хорошо, Антоний, до встречи.
С тем мы и расстались. Представляешь, каков, а? К тому моменту, как Октавиан, в последний раз взглянув на свои детские часы, пошел к двери, я уже прекрасно понимал: проблем с ним будет много.
И я не ошибся.
Он немедленно занялся агитацией.
Цицерон утверждал, что Октавиан снискал любовь народа благодаря его советам. Я же думаю, что это очередное пустое хвастовство, которое ему вообще свойственно.
Октавиан умница, что бы я о нем ни говорил, голова у него работает. И, думаю, план в более или менее приличном виде зрел у него уже пока мы ругались (я ругался).
Народ любит убогих, этого не отнять. Он любит жертв, любит прижать к сердцу того, кого обидели несправедливо. Всем нравится чувствовать себя хорошими. И, конечно, препятствия, которые я ставил на пути Октавиана, делали его лишь сильнее.
И ослабляли меня. Это я обижал усыновленного Цезарем малыша, стремившегося лишь облагодетельствовать народ, следуя последней воле своего приемного отца.
Какая история!
Прекрасный пример успешной пропаганды.
Собственно, именно потому, что я всячески мешал ему вступить в законные права наследника, и отчасти понимал, как это выглядит, я позволил Октавиану провести игры в честь Цезаря.
Я хотел показать, что не притесняю наследника Цезаря, а также мечтал (просто спал и видел!), что Октавиан сильно потратится на эти игры и исчерпает свой денежный ресурс.
Игры действительно получились отменные, однако во время колесничных бегов народ увидел огромную комету, столь яркую и необычайную, какая давно не посещала наши небеса.
Появление кометы на небе традиционно считается весьма неблагоприятным, и я обрадовался. Во-первых, верное послание народу, такой недвусмысленный предвестник грядущей неудачи. А во-вторых, я, конечно, предположил, что сами боги не хотят видеть Октавиана наследником Цезаря.
Однако, умник смог и это свидетельство грядущей неудачи повернуть в свою пользу.
Уже на следующий день по городу поползли слухи, что эта необычайная комета — гений Цезаря, вознесшийся на небо.
Прекрасно, не правда ли?
Следующий шаг Октавиана и вовсе гениален. Умный человек, как любил говорить Цезарь, не боится рисковать. Октавиан начал распродавать собственное имущество с единственной целью: выплатить римским гражданам обещанные Цезарем деньги, которые я, такой подлец, зажал.