Разумеется, подобное великодушие не могло остаться незамеченным, как и моя ненасытная жадность.
При этом, милый друг, я клянусь тебе, что удерживал эти деньги не только из жадности, не только из злости, но и из страха перед государственным банкротством в неспокойные времена. Отчасти то, что я говорил Октавиану, было правдой — этим деньгам можно было найти лучшее применение.
Одновременно с тем, как Октавиан завоевывал любовь простого народа, я усугублял свой конфликт с сенатом, продолжая настраивать их против себя самого весьма волюнтаристской политикой.
Когда Октавиан собрался стать народным трибуном, я принялся чинить ему всяческие препятствия, и своей борьбой с ним изрядно запугал и утомил сенаторов.
Однажды я даже крикнул Октавиану, что если он не прекратит свою вот эту прекрасную деятельность, дело кончится для него плохо. Что, конечно, не добавило мне популярности ни в чьих глаза, кроме, может быть нашего с тобой любимого брата Гая. Гай любил всякую ублюдочность, этого не отнять.
Тощая мразь, кстати, тоже не упустила случая меня подставить.
Брут на тех же июльских играх должен был ставить спектакль. Он, конечно, намеревался воплотить на сцене трагедию про своего великого предка, изгнавшего царя Тарквиния. Но, по причине отсутствия Брута, я поручил организацию спектакля Гаю. Он заменил пьесу, однако представил на сцене нечто настолько кровавое, что оно выглядело, в конечном итоге, сатирой на мою жестокость.
Вот так вот. Мне во всем не везло, и я ничего не понимал. Чем больше правильных ходов делал Октавиан, тем больше я терялся и ошибался. Он вывел меня из хрупкого равновесия.
Фульвия говорила:
— Убей мальчишку и все дела.
Я отвечал, что делать это нужно было сразу. Но почему я не решился? Пожалел бородатого ребенка?
Отчасти, но не только. Я просто не воспринял его достаточно серьезно.
Октавиан был осторожной маленькой сволочью. Единственная правда о нем — вот эта нервозность. Из-за нее, из-за этой патологической осторожности, все свои речи он сначала читал по записям. Над ним смеялись, и он стал заучивать свои речи. Он никогда не импровизировал. Каждое его слово было продуманно.
Я же мог ляпнуть что угодно, а потом еще полгода разгребать последствия. Октавиан был полной моей противоположностью.
Разве это не здорово, Луций?
Нет, безусловно, весьма печальная участь быть противоположностью этого великолепного Марка Антония.
В конце концов, к Октавиану начали стекаться ветераны. Я решил было заканчивать этот цирк с конями, но Фульвия неожиданно стала просить меня помириться с Октавианом.
— Надо было раньше мочить наебыша, — сказала она. — Теперь уже поздно. Против тебя все ополчатся.
— И так уже ополчились, — пробормотал я. — Чего теперь? Ты была права, надо было ему сразу шею свернуть.
— Я была права, — с удовольствием повторила Фульвия. — Я и теперь права. Помирись с наебышем, я тебе говорю. Кстати, я беременна.
Я поцеловал ее, и Фульвия укусила меня.
— Как это все не вовремя, — сказала она. — Этот твой Октавиан.
— Мой Октавиан?
— А чья он проблема по-твоему?
Помню, мы лежали на кровати, и Фульвия велела привести ей Антилла.
— Да малыш? — говорила она. — Скоро у тебя будет братик.
— Может, сестричка, — сказал я, уткнувшись носом в макушку Антилла.
— Братик, — ответила Фульвия. — Уж я-то знаю. Наконец-то можно будет нормально назвать ребенка.
— Да, — сказал я, забрав у Фульвии Антилла, которого наши с ней разговоры всегда очень интересовали и смешили. — Твоего брата мы назовем в честь Цезаря, великого человека, друга твоего отца.
— Гай? — спросила Фульвия. — Неплохо.
— О нет! Избавь Юпитер мою семью еще от одного Гая! Ты вообще брата моего видела? Он монстр! Дядя Гай монстр, правда, Антилл? А дядю моего видела? Даже не знаю, который из них хуже. Однозначно проклятое имя в нашей семье. Нет, давай назовем, чтобы прямо очевидно было, что это в честь Цезаря. Юл, например!
— Его будут дразнить! Нельзя давать детям редкие времена.
— Весь Рим так помешан на Цезаре, что с ним будет бегать десяток Юлов, — сказал я. — Уверен в этом.
Фульвия потянулась к Антиллу и поцеловала его.
— Ты будешь дразнить своего брата, правда, Антилл? Такой смешной ребенок, — сказала Фульвия, когда Антилл заулыбался. — И пустоголовый, прямо как его папочка.
— Ты, главное, умница, — сказал я мрачно. — Помириться с Октавианом? А, может, ты ему еще и отсосешь?