— Вряд ли это поможет, — сказала Фульвия. — Он то ли педик, то ли просто крайне благочестив.
— Глупости, просто хорошо скрывает своих шлюшек, — сказал я. — Не может парень в восемнадцать лет ни к кому не лазить.
— Да какая разница? Антоний, важно то, что теперь с ним нужно считаться. Люди любят его.
— А меня?
— Люди любят тебя, когда ты выполняешь свои обещания и не залезаешь к ним в карманы, — вздохнула Фульвия. — Но ты таков, каков есть, что уж теперь поделаешь. Сделай то же, что и обычно — обаяй всех, чтобы они забыли, какой ты на самом деле конченный мудак.
— С тобой работает, — сказал я, и Фульвия положила голову мне на плечо.
— Я тебя люблю, — сказала она. — Но я боюсь того, что может сделать с нами маленький придурок. Он умен и опасен, и ты не должен с ним считаться. Ах, как жаль, что ты не убил его с самого начала.
— Он наследник Цезаря, как я по-твоему мог его убить?
— Точно так же, как ты все время всех убиваешь и не паришься об этом, — пожала плечами Фульвия.
— Какая ты аморальная, даже удивительно.
— Я жена своего мужа, Марка Антония, и его достойная пара.
Мы засмеялись, я подтянул к себе Антилла и поцеловал его в щеку.
— А ты, малыш, ты достойный сын своих родителей? Сможешь вонзить ножичек Октавиану в глаз.
И Антилл сказал:
— Смогу, папа!
Довольно внятно сказал для его-то возраста.
— Умница, — сказала Фульвия, и мы засмеялись. Семейная идиллия, правда, Луций? Фульвия всегда подходила мне идеально.
Я все сомневался насчет ее совета, но, в конце концов, напряжение в городе росло, и я решил, что мириться с Октавианом — наилучший выход из сложной ситуации.
Знаешь, что стало последней каплей?
Однажды я спросил Цицерона, отчего же давненько я не слышал колкостей в свой адрес, и не копит ли он злость в себе.
— Это крайне вредно, — сказал я. — Закончится тем, что тебе вырежут желчный пузырь.
Цицерон нервно и быстро улыбнулся, чуть склонил голову набок, прищурил глаза.
— Антоний, — сказал он. — К сожалению, у меня нет времени на пререкания с тобой. Я пишу некоторую, если можно так сказать, историческую работу.
— Рад, что ты занят, — ответил я. — Наконец-то пристроил язык, куда надо.
— Безусловно, — ответил Цицерон. — Но в связи с моей исторической работой у меня возникли некоторые к тебе вопросы.
Я глянул на него. Разумеется, я понимал, что сейчас будет очередная колкость в его стиле, однако я обалдел, когда услышал:
— Какой идиот давал тебе кредиты, и как твоя достойная мать умудрилась родить такую пагубу?
Я сказал ему:
— Ты труп.
Цицерон сказал:
— Вот, теперь мы оба перешли границы дозволенного. Что ж, если позволишь, я вернусь к своим коллегам. Кстати говоря, я собираюсь уехать из Рима на некоторое время. Дела, знаешь ли, домашние дела зовут.
Я так и остался стоять, только когда Цицерон уже почти скрылся из виду, крикнул ему:
— Осторожнее с актуальной историей, дружок!
Одно было абсолютно очевидно: Цицерон больше меня не боялся. Этот язык мог усмирить только дикий животный страх. По счастью, Цицерон был трусоват по своей природе, и чаще всего, несмотря на то, что мы ненавидели друг друга люто, вел себя относительно прилично.
И вдруг он заявляет мне такое. Да, я напрямую угрожал ему в ответ. Ситуация изменилась катастрофически и вышла из-под моего контроля. А у Цицерона, должно быть, были веские причины чувствовать себя в безопасности.
Именно это безрассудное поведение обычно осторожного и трусливого человека, наконец, привело меня к мысли о том, что мириться с Октавианом придется так или иначе.
Мы встретились на Капитолии. Борода Октавиана к тому времени была просто по-гречески неприлична. С другой стороны я понял ее тайное назначение — она действительно заставляла этого хрупкого и болезненного юношу выглядеть старше и серьезнее.
— На твоем месте я бы ее не сбривал, — сказал я. — Тебе очень идет.
— Благодарю, Антоний, — приветливо ответил Октавиан. — Я рад, что ты позвал меня.
— А я рад, что ты пришел, — сказал я с улыбкой. — Я был груб с тобой неоправданно и чинил тебе препятствия совершенно зря. Я был ослеплен своим горем и действовал неадекватно.
— Я все понимаю, Антоний. Я так же был несколько выбит из колеи, иначе непременно попытался бы найти способы примирения.
Он выглядел вполне искренним. Всегда этот приятный молодой человек выглядел простым и искренним, такая у него была прекрасная способность. Сердцем я не мог заподозрить в нем фальши, но умом понимал, что у Октавиана есть все причины ненавидеть меня и желать мне гибели.