Октавиан, впрочем, вздохнул, словно сама наша ссора причиняла ему боль, и вот теперь, наконец, наступило облегчение.
— Я рад, Антоний, что ты пойдешь мне навстречу. В таком случае, я могу рассчитывать и на твою помощь, ведь правда? Кто поможет наследнику Цезаря, кроме его ближайшего соратника?
Я сказал:
— Очевидно, кандидатов много.
Октавиан чуть вскинул брови, и я засмеялся.
— Да шутка! Сам знаешь, на язык я остер!
— Безусловно, — сказал Октавиан. — Это меня в тебе очень восхищает, Антоний, и не только это.
День был очень жаркий, вокруг нас уже собралась толпа народу, от которой сделалось еще более душно. Я сказал:
— Что ж, разумеется, Гай Юлий Цезарь Октавиан, я помогу тебе во всем. Мне приятно будет послужить делу справедливости, потому как именно этого хотел Цезарь. Я своим умом дошел до этого и впредь буду отстаивать твои права, если они нарушаются.
Я развел руками и засмеялся.
— Хотя кому их теперь нарушать?
Октавиан, впрочем, этот самоироничный пассаж пропустил мимо ушей.
— Безусловно, у нас найдутся общие враги. Брут и Кассий собирают армию и называют себя освободителями.
— Странно, что кто-то сумел перепутать два таких разных слова: освободители и отцеубийцы.
— Да, — сказал Октавиан. — Но факт остается фактом.
Народ слушал нас с интересом. А я вдруг почувствовал, что язык движется будто на автомате, и я не вполне понимаю, что говорю. На жаре голова плавилась, и я больше всего на свете хотел холодного вина и свежего воздуха.
Октавиан продолжал:
— Такие преданные сторонники Цезаря, как мы с тобой, должны держаться вместе, чтобы не допустить победы людей, которые уничтожат все достижения моего отца.
Ах да, подумал я, уже и отца. Когда он приехал ко мне попрошайничать, Цезарь еще был его дядей, хотя громкое имя Октавиан уже украл.
— Хорошо, — сказал я. — Мне вполне понятно, что Цезарь выбрал достойного человека, хоть и не по крови, но по духу близкого ему.
Укол удался. Я увидел как едва заметно уголок губ Октавиана дернулся. Впрочем, думаю, это заметил только я.
— Спасибо за понимание, Антоний, я рад, что теперь мы заодно.
Ветераны и собравшийся вокруг плебс принялись аплодировать.
Вечером Фульвия сказала:
— Прекрасно! Теперь у тебя будет время обдумать свое положение. Может быть, еще можно что-нибудь придумать, чтобы не допустить наебыша к власти.
Я ответил, что очень устал. Фульвия положила голову мне на грудь и принялась слушать сердце.
— Бьется так быстро, — сказала она. — Неудивительно, что ты устал.
Я и вправду чувствовал себя плохо.
— Только не заболей, пожалуйста, — сказала Фульвия. — Любимый, мне кажется, ты болеешь всегда от тоски.
Я сказал:
— А все-таки почему не я?
— А почему не Лепид? Не Долабелла?
— Я был ему ближе, чем Лепид, чем Долабелла!
Фульвия принялась гладить меня.
— Или ты так думал. Цезарь умел создать нужное впечатление, сам знаешь.
Я сказал:
— Он был искренним человеком. Если он говорил, что верит в меня, значит он верил.
— Ты мой обиженный мальчишка, — сказала Фульвия и поцеловала меня. — А Октавиан — скучный взрослый дядька.
Я ответил на поцелуй и усадил Фульвию на себя. Она склонилась надо мной, щекоча меня рыжими волосами. Ее зеленые кошачьи глаза блестели.
— Скоро мой консульский срок подойдет к концу, — сказал я. — Надо обезопасить себя. Взять какую-нибудь хорошую провинцию. Цизальпийскую Галлию, я думаю.
— О, — сказала Фульвия. — Стратегически выгодно, твоя армия всегда будет близка к столице. Да и Цезарю сопутствовала удача в Галлии, это хорошее место для тебя. А как она для того, чтобы растить детей?
— Приемлемо, — сказал я и, помолчав, добавил. — Если ты не в большом восторге от своих детей.
Фульвия потянулась, и я почувствовал, как стремительно растет мое возбуждение — прекрасная женщина, даже после стольких лет вместе и порознь, что прошли с нашей встречи, она единственным движением умела пробудить во мне огонь.
А ночью мне вдруг приснился кошмар. Я шел по какому-то бескрайнему странному полю, покрытому колосьями, похожими на пшеницу, но однозначно ею не являвшимися. Не знаю, откуда я это взял, просто знал и все — это не зерно и не жизнь, а нечто другое, противоположное ей. Нигде не было ни единого деревца, никакого даже самого захудалого кустика и, тем более, ни одного здания. Негде спрятаться, негде укрыться. Я был как на ладони, отовсюду меня можно было увидеть. Взглянув на небо, я понял, что звезды желтоватые, будто глаза каких-то зверей, и мне показалось, что они-то и смотрят на меня, и их было много-много-много.